В бакалейной лавке Этель Слоун купила горчицу, мыло, огурцы и муку.

– Вчера все это забыла, – объяснила она, посмеиваясь.

– Вы проехали в такую погоду по той дороге? – спросил у нее бакалейщик.

– А что такое? – пожала она плечами, снова удивляясь. – Дождь как дождь.

– Мы в такую погоду там не ездим, – заметил бакалейщик. – О той дороге ходят непростые слухи.

– Похоже, у моей дороги действительно не лучшая репутация, – воскликнула Этель и засмеялась. – Но я видела дороги и похуже.

– Ну, я вас предупредил. – С этими словами бакалейщик умолк.

«Обиделся, – подумала Этель, – я сказала, что, по моему мнению, их дороги плохие; эти люди очень высокого мнения о своем поселке».

– Наверное, дорогу в дождь действительно развозит, – проговорила она, извиняясь. – Но я очень аккуратно вожу машину.

– Вы поосторожнее там, – предупредил бакалейщик. – Неважно, что привидится…

– Я всегда очень осторожна.

Насвистывая, Этель Слоун вышла на улицу, села в машину и развернулась перед заброшенной железнодорожной станцией. «Милое местечко, – думала она, – и мы уже начинаем нравиться местным жителям, все так обо мне беспокоятся. Нам с Джимом здесь будет хорошо; нам не место в пригороде мегаполиса; мы настоящие. Джим будет писать книги, – подумала она, – и я попрошу кого-нибудь из местных женщин научить меня печь хлеб. Уотсон возьмется за сантехнику».

Она была странно тронута, когда продавец из скобяной лавки, а за ним и бакалейщик подошли к дверям магазинов, чтобы проводить ее взглядом. «Они беспокоятся обо мне, – подумала она, – боятся, что городская девушка не справится на размытой дороге, наверное, зимой здесь настоящий ад».

Путь ее лежал по поселку, потом с асфальтированной дороги на грунтовую, которая вилась между полями и фермерскими домами, пересекала опасно поднявшуюся от дождей речушку и поворачивала на крутой холм, к дому Сандерсонов. Этель Слоун видела дом с моста через речку, хотя летом все закрывали деревья. «Чудесный дом, – с гордостью подумала она, – мне повезло: стоит на холме, такой гордый, неприступный, ждет, когда я вернусь домой».

С одной стороны холма земля была давно распродана, и склон усеивали маленькие домики, среди которых доживали свой век и пара ветхих ферм; жившие по эту сторону холма пользовались другой, менее крутой дорогой, и Этель Слоун очень удивилась, заметив только собственные следы шин на мосту; казалось, кроме нее никто больше тут не ездил. «Что ж, зато никто мне не помешает, – подумала она, – наверное, остальных каким-то образом отвадили от этой дороги». Пересекая мост, она посмотрела вверх, чтобы увидеть дом. «Мой собственный дом, – подумала Этель, – то есть, наш собственный дом», – поправила она себя и вдруг увидела на обочине две фигуры – они молча, не шевелясь, стояли под дождем.

«Боже правый, – подумала Этель, – они же вымокнут, такой дождь», и остановила машину.

– Вас подвезти? – крикнула она, открывая окно.

За пеленой дождя она разглядела, что перед ней, вроде бы, старуха и ребенок, вымокшие до нитки. Присмотревшись, Этель Слоун поняла, что ребенок очень устал, промок, дрожит и плачет, и повысила голос:

– Немедленно полезайте в машину! Как можно стоять с ребенком под дождем!

Они уставились на нее, старуха хмурилась и ничего не отвечала. «Глухая, что ли», – подумала Этель, вылезла из машины в своем непромокаемом плаще и крепких сапогах и подошла к ним. Не желая прикасаться ни к одному из них, она приблизила свое лицо к лицу старухи и настойчиво произнесла:

– Пойдемте скорее. Тащите ребенка в машину, там сухо. Я отвезу вас, куда захотите.

Она с ужасом отметила, что ребенок завернут в одеяло, под которым виднелась тонкая пижама; дрожа от ярости, Этель увидела, что он босой, по колено в грязи.

– Быстрее в машину, – велела она и поспешно распахнула заднюю дверь. – Немедленно! Вы меня слышите?

Старуха беззвучно коснулась рукой плеча ребенка, и он, широко раскрыв глаза, двинулся к машине. Старуха последовала за ним. Глядя на босые ножки, ступавшие по грязи и камням, Этель с отвращением заявила старухе:

– Вам должно быть стыдно, малыш наверняка заболеет!

Этель подождала, пока они залезли на заднее сиденье машины, захлопнула дверцу и забралась на водительское место. Она посмотрел в зеркало, но пассажиры сжались в углу, где их никак не разглядеть, и она обернулась; ребенок прильнул к старухе, а она смотрела прямо перед собой, и на ее лице лежала печать усталости.

– Куда вам нужно? – спросила Этель, повысив голос. – Куда вам? Ребенка необходимо как можно скорее отвезти в тепло и переодеть. Куда вы шли? Я постараюсь довезти вас как можно скорее.

Старуха открыла рот и надтреснутым голосом, какой бывает у древних стариков, не поддающихся утешению, ответила:

– К Сандерсону.

– В дом Сандерсона?

«К нам, – подумала Этель, – вот это – наши гости?» Потом ей пришло в голову, что «Сандерсон» для местных пожилых людей не только их старый дом, но и все земли, на которых теперь построены коттеджи. «Они, вероятно, до сих пор называют все эти земли Сандерсоновскими, – подумала она с чувством проснувшейся феодальной гордости. – Мы хозяева усадьбы, лорды», – подумала она и участливо поинтересовалась: