Я идиотка, если думала, что он ревнует. Если я думала, что он действительно хочет меня поцеловать.

Внезапно у меня под кожей возникает знакомый зуд. Это вызывает у меня желание сделать с ним что-нибудь злобное и мстительное, например, поцарапать краску его шикарной машины или, знаете, подсыпать цианид в его дурацкие сигареты.

Ладно, может, и не это, но желание быть плохой покалывает внутри меня, и я чувствую то же разочарование, с которым проснулась. Я не могу сделать ничего ужасного, потому что теперь у меня больше нет возможности признаться.

Вместо этого я прислоняюсь к окну, утренний конденсат охлаждает мой лоб, и я закрываю глаза.

Анджело умудряется вдвое сократить дорогу до Дьявольской Ямы, ведя машину как сумасшедший, и менее чем через полчаса мы подъезжаем к церкви. Я с тоской смотрю на телефонную будку, жалея, что не могу нырнуть внутрь и набрать номер, даже если это просто для того, чтобы услышать знакомый тон сообщения роботизированного автоответчика. Гнев скручивает стенки моего желудка, но в то же время телефонная будка служит напоминанием о том, что я не могу быть слишком грубой с Анджело. То что он не прослушал мои грехи, не означает, что он не может этого делать. Я уверена, что для этого достаточно нажать несколько кнопок на его мобильном телефоне, лежащем на центральной консоли.

Он глушит двигатель и откидывает спинку сиденья.

— У тебя есть час.

Не говоря больше ни слова, я выпрыгиваю из машины и шагаю по дороге, отказываясь оглядываться.

Что такое с этим парнем? От него веет то жаром, то холодом, как от сломанного обогревателя. В одну минуту он учит меня курить в темном проходе, а в следующую снова называет меня золотоискательницей и воровкой.

Неважно. Когда тротуар под моими походными ботинками превращается в ковер из золотых и красных кленовых листьев, я отмахиваюсь от комментариев Анджело. Войти в лес — все равно что попасть в другой мир. Мой мир, и каждый раз, когда я нахожусь в нем, я заставляю себя забыть обо всем, что существует за его пределами.

Когда я углубляюсь в лес, шум с дороги исчезает у меня за спиной. Вместо этого опавшие листья хрустят под ногами, превращаясь в кашицу, когда ветви клена и ясеня становятся гуще над моей головой. Они пропускают достаточно света, чтобы указать мне путь, но это не имеет значения, если бы не пропускали, потому что я знаю лес лучше, чем собственное тело.

У начала зарослей лиственника я резко поворачиваю налево, сворачивая с тропы в гущу леса. Я перепрыгиваю через небольшой ручей, на котором мы с отцом играли в Винни-Пуха, когда я была маленькой, и провожу пальцами по стволу одинокого старого дуба, который стоит посреди пустой поляны. Мама обычно читала «Далекое дерево» Энид Блайтон, как сказку на ночь, и она говорила мне, что в ее основе лежит этот дуб. Я часами стояла под ним, разглядывая в бинокль самые верхние ветви, чтобы увидеть, смогу ли я разглядеть там волшебные земли.

Когда кустарник начинает редеть, я сбавляю скорость. Я достаю свой мобильный из кармана толстовки и отправляю сообщение на один из трех сохранённых номеров в телефонной книге: Я здесь.

Ответ приходит почти сразу.

Мы в птичьем домике.

Нервы трепещут у меня в животе, как всегда перед встречей с отцом, потому что всегда есть шанс, что сегодня он… другой.

Я выхожу на берег и огибаю озеро, чтобы добраться до деревянного пирса, затем спускаюсь по нему к маленькой хижине на самом краю. Оказавшись в нескольких футах от него, я снимаю кольцо с пальца и засовываю его в карман.

Легкий ветерок доносит тихий голос Мэлани из хижины вниз по пирсу.

— Твоя дочь здесь, Честер. Ты готов ее увидеть?

Никакого ответа. Отсутствие ответа никогда не бывает хорошим знаком.

Мое сердце замирает на несколько минут в груди. Я ускоряю шаг, останавливаюсь у входа и стучу, стучу, стучу по деревянной стене.

— Привет, папа! — я говорю с такой широкой улыбкой, что у меня болят щеки. А потом я жду.

Он сгорбился и выглядывает в окно, прижав к глазам бинокль. Он не двигается при звуке моего голоса. Я жду ещё немного, мой пульс учащается. Мэлани слегка улыбается мне, затем ее взгляд тоже устремляется на моего отца.

— Честер? Рори здесь.

Он вздыхает, затем опускает бинокль, так что он висит на шнурке у него на груди.

— Ради святого фламинго, Мэл. Ты спугнула опоясанного зимородка. Я услышал тебя в первый раз.

Облегчение вырывается из моих легких, заставляя мое тело обмякнуть. Затем я расплываюсь в улыбке, настоящей улыбке, и вхожу в хижину, чтобы обнять своего отца.

— Прости, пап, — говорю я ему в шею, вдыхая знакомый запах мыла и дезодоранта Old Spice. — Я знаю, как сильно ты любишь зимородка.

Он похлопывает меня по спине, его грудь вибрирует рядом со мной, когда он смеется.

— Полагаю, мы помешали ему позавтракать. Каждое утро очень рано он слетается к озеру, чтобы полакомиться головастиками, — когда он отстраняется, то добавляет: — Рад тебя видеть, мишка Рори.

Мое сердце учащенно бьется, и мне приходится отвернуться, чтобы ощущение покалывания за глазами не переросло во что-то большее.

Честер Картер. Если вы назовете это имя кому-нибудь из Дьявольской Ямы, его лицо расплывется в нежной улыбке. Все знают его как лесничего, но молодые местные жители также знают его как «Человека-птицу», потому что он ходил в школы по всему побережью и рассказывал детям всё о птицах, обитающих в этом районе. Несмотря на то, что несколько лет назад он уволился с обеих работ, он по-прежнему носит свою униформу каждый день. Под его стеганой курткой серая рубашка висит немного свободнее, чем раньше, и мне пришлось проделать новую дырку в его поясе, чтобы поддерживать черные брюки, но он по-прежнему выглядит очень достойно.