— Отомстим за Грицая!.. — орали военморы. — У нас пушки!.. Расхерачим пехоте ихний Штаб!.. На балтийских матросов залупой не ходят!..

В воротах пакгауза нестерпимо сверкал пламень прожектора; длинные тени людей, перекрещиваясь, метались по дощатым стенам. Раскольников поднял руку, призывая выслушать его:

— Не зарывайтесь, товарищи краснофлотцы! В городе — целая дивизия!

— Да хоть армия! — орали ему. — Даёшь диктатуру Балтфлота!

Это был очень опасный лозунг. Раскольников это понял.

В начале весны, когда немцы подступили к Финляндии, Балтийский флот, опасаясь плена, рванулся из Гельсингфорса в Кронштадт. Переходом армады командовал капитан Щастный. Обмётанные инеем русские корабли — крейсера и линкоры, сторожевики и эсминцы — ломились сквозь торосы и ледовые поля. Флот был спасён. Щастный стал героем Балтики. Но его авторитет уязвлял самолюбие Троцкого. Чекисты арестовали Щастного на завтраке в квартире Фёдора Фёдоровича и Ляли. Суд был недолгим. Потом — расстрел. В ответ взбунтовался минный экипаж. Моряки требовали, чтобы флотом командовали флотские офицеры, а не комиссары: это называлось «диктатурой Балтфлота». В казармы экипажа явились Раскольников и Луначарский, но успокоить военморов им не удалось. И тогда мятежников выкосили из пулемётов.

— Долой Раскольникова! — раздалось в пакгаузе. — Он комиссар, а не моряк! Он Грицая пехоте сдал! Ему братва по херу!..

— Долой его! — поддержали другие голоса. — Долой мичмана-поповича!

Фёдор Фёдорович действительно был внебрачным сыном протодьякона, однако скрывал это, взяв фамилию матери, вовсе не изза классовой чуждости священников. Десять лет назад в Петербурге прогремел большой скандал: отца обвинили в совращении прислуги, и он покончил самоубийством. Так что братва не должна была копаться в происхождении командира. Крики матросов едва не вывели Фёдора Фёдоровича из равновесия, но он сдержался и не дрогнул лицом. Опасность сейчас заключалась не в клейме «поповича».

Обозлённой братве требовалось что-то сделать в отместку за Грицая. А что? Можно было обстрелять штаб Железной дивизии — но это мятеж, и за ним последует жестокая кара. А можно было скинуть командира: это и проще, и безопаснее. Однако бесчинство братвы для Фёдора Фёдоровича означало бы конец карьеры. После смуты во флотилии Троцкий и Реввоенсовет не доверят ему никакой высокой должности, забыв о всех прежних заслугах.

Мичман Альбокринов, капитан миноносца «Ретивый», негромко спросил у двух других мичманов:

— Ваня, Коля, оружие с собой?

— Я выведу Фёдора, — сказал Толокнов.

— Отступим на «Межень», — прошептал Георгиади. — Она под парами.

Но по матросскому гвалту вдруг плетью стегнул яркий голос Ляли:

— Это Фёдор-то Балтику предал?!

Ляля вдруг оказалась впереди, одна — перед толпой военморов. Впитывая злую энергию толпы, Ляля словно заряжалась яростным вдохновением.

— Волька, иди сюда! — она властно указала рядом с собой. — Рассказывай!

Волька Вишневский, широко улыбаясь, выбрался к Ляле и повернулся.

— Вишневский, ты живой?! — изумились в толпе. — Ну, даёшь, бродяга!.. Может, и Коля Маркин жив?..

— Коля смертью храбрых у меня на глазах погиб. — Волька крепко помотал башкой, вспоминая. — На пароходе нас трое осталось, я — контуженный, ещё Хамса и Лёшка Якутов. Белые нас сняли и в Сарапул увезли как пленных.

— И к чему ты клонишь? Короче дуди!

— А короче, братва, дело в том, что в Сарапуле всех пленных согнали в баржу. Это с полтыщи человек наших товарищей! — Волька потряс над головой кулаком. — Я сбежал, а баржу ижевцы увели в Гольяны. Говорят, затопят её там вместе с арестантами! И без нас лежать им на дне в мокрой могиле!

Ужас такой смерти был знаком любому моряку хотя бы в воображении.

— Вот с-суки ижевцы!.. — охнули в толпе.

Ляля снова перехватила инициативу.

— Ты чего делал сегодня вечером? Ты, усатый? — Ляля ткнула пальцем в какого-то матроса. — Грицаевский самогон пил?.. А ты? А ты? — Ляля напирала на толпу. — А Фёдор готовил рейд за баржей! Так кто у нас Балтику предал?.. Слова Ляли смутили военморов.

Фёдор Фёдорович тоже был удивлён. Никакого рейда он не готовил. Но Ляля — просто умница. Она придумала ход, который обезоружил разъярённую толпу. Получается, что братва напрасно обвиняла командира в бездействии и равнодушии. Но мало того! Он, командир, может увести миноносцы за баржей и тем самым уберечь их от мятежа, если военморы всё же решатся обстрелять штаб Азина; он снимет с себя ответственность за контрреволюционный бунт и сохранит ценные корабли. Идея с рейдом за баржей — это прекрасно! Фёдор Фёдорович понял, как ему удаётся любить жену, чужую ему и раздражающую: он любит Лялю вот так — вспышками снисходительного восхищения.

— Отбой, товарищи краснофлотцы, — спокойно сказал он толпе.

Тьма над дальним берегом поредела; в грустной серой мгле обрисовались очертания дебаркадеров и пароходов с их мачтами и дымовыми трубами. «Межень» стояла без огней, однако на судне никто не спал. Вахтенный матрос, тревожно вглядываясь в лицо Раскольникова, открыл дверку в фальшборте. Фёдор Фёдорович вежливо пропустил Лялю вперёд и тихо признался:

— Не могу не преклониться перед твоими способностями, дорогая.

Ляля только фыркнула.