Хамзат Хадиевич обнаружил Алёшку на камбузе. Алёшка ожесточённо выстругивал кухонным ножом из полена корпус кораблика.

— Мне к Шухову надо, дядя Хамзат! — заявил он, словно Шухов ожидал где-то на ближайшей пристани.

— Ыз Пэрмы на Котлас попробуэм пробыраться, — ответил Мамедов.

— Только побыстрее! — Алёшка нетерпеливо поёжился. — Я для теплоходов подъёмные плавники изобрёл! Шухов треснет пополам от зависти!

— Что за плавныки? — Мамедов постарался не улыбнуться.

— Штуки такие, вроде лыж. Присобачиваются к днищу. На судне должен быть бензиновый мотор! Винт на длинной оси в воду опускается! Сначала судно как обычно идёт, а скорость накопит — и выскакивает из воды целиком, и дальше мчится на лыжах! Речные суда как авто будут шпарить, понял?

— Здорово, Альоша! — восхитился Мамедов, легко уловив суть замысла.

— Щас из жести вырежу плавники и приделаю к этой балде! — Алёшка повертел своё полено перед глазами. — Модель будет! На верёвке испытаю!

— Ызобрэтай эщо, Альоша, — сказал Хамзат Хадиевич. — А я всо сдэлаю.

Он не подавал вида, но ощущал к Алёшке благоговейную нежность. В Алёшке таился удивительный механизм, производящий идеи из ничтожных мелочей обыденности, из ничего. Алёшка поражал Хамзата Хадиевича даже больше, чем Шухов. Владимир Григорьевич видоизменял уже существующие конструкции, а Алёшка выдёргивал свои чудеса из пустоты, как волшебник.

Пароход неспешно миновал Бабку, Елово и Змиево. Иван Диодорыч рассчитывал, что завтра утром они ошвартуются в Перми.

Ближе к вечеру Иван Диодорыч встал вместо Феди сам, а вместо Дудкина поставил матроса Девяткина — лоцману и опытному штурвальному надо отдохнуть перед ночной вахтой. Федя отвёл капитана в сторону.

— Я трижды видел дым позади, — негромко сказал он. — Какое-то судно за нами увязалось… Наверняка буксир — пассажирский пароход давно бы догнал.

— Горецкий? — тотчас спросил Иван Диодорыч.

Федя вздохнул и пожал плечами: всё может быть.

Долгий летний вечер, казалось, не закончится никогда; плёсы сменялись перекатами, лесистые кручи — низинами, в тиховодьях отражался золотой закат. На завершении длинных створов Иван Диодорыч с биноклем выбирался на край надстройки и пытался разглядеть преследователя, но было слишком далеко. Однако лёгкая кисточка дыма не исчезала, и тревога не развеивалась.

Ивана Диодорыча это угнетало: он старался жить по совести, и вот до чего дошло — он любого парохода боится!.. И красные ему чужие, и белые — не свои. Почему? Иван Диодорыч отлично понимал причину. Каждый человек в душе немного белый, немного красный, и гражданская война безжалостно рвёт душу пополам. А если ты не позволяешь войне разорвать себя и уничтожить, то ты — против всего мира. Значит, нужно сражаться в одиночку.

В прозрачном сумраке июньской полночи Иван Диодорыч сам провёл «Лёвшино» по протокам Частых островов — есть ещё зрение, напрасно Федя Панафидин ловил его на старческой подслеповатости!.. А взъерошенный Федя примчался в рубку только на Зуйковском перекате, почти перед городом Осой.

— Прости, дядя Ваня, проспал!.. — повинился он. — Грех на мне!..

— Да ничего, — усмехнулся Иван Диодорыч. — Принимай командование.

Тихо сопела машина, пароход форштевнем рассекал лунную дорожку.

А в тёмной капитанской каюте на койке как-то странно и неловко сидела Катя. Она опустила голову, держась рукой за край стола. Иван Диодорыч обомлел от ужаса. Катя взглянула на него с мольбой и надеждой, в лунном блеске из окошка её лицо сверкало от слёз. Катя тоже была смертельно испугана — и прибежала к тому, кому верила и на кого уповала.

— Что случилось, доченька? — еле выговорил Иван Диодорыч.

Губы у Кати тряслись. Глаза были беззащитные.

— У меня воды отошли, дядя Ваня… — прошептала Катя. — Я рожаю!

Рукоять машинного телеграфа стояла на делении «полный ход», но Иван Диодорыч то и дело спохватывался, что забыл скомандовать в машину, и тревожно проверял рукоять — до упора ли сдвинута. Дудкин держал штурвал, Федя смотрел на фарватер. В разбитое окно рубки влетал тёплый и свежий ветер. «Лёвшино» шёл ровно, как по натянутой струне.

— За час добежим, дядя Ваня, — успокаивал Нерехтина Федя.

Но зелёные берега уползали назад медленно, будто каторжники на этапе.

Иван Диодорыч гнал свой буксир в Пермь. На длинных створах по-прежнему позади было видно пёрышко дыма от неизвестного преследователя, однако Нерехтина это уже не волновало. Плевать на Горецкого и на его ящики, плевать на планы бежать в Усолье… Только в Пермь, в больницу!

— Рябухин! — крикнул Иван Диодорыч в открытую дверь на мостик. — Шуруй к Степаниде! Спроси, как там…