— Не застрелю, — усмехнулся Роман.

Мамедова он оставил просто для того, чтобы тот не ушёл в кубрик первым и не выскочил обратно с наганом. А вот пробитая нефтеперекачка и помятый «Еруслан» навели его на интересную мысль…

— Всё, наша очередь, — объявил Роман. — Теперь в кубрик, Мамедов.

Роман помнил, как устроены помещения в буксире. Коридор, переборка, дверь слева и трап вниз… Мамедов сгорбился в дверном проёме и ступил на трап. Роман толкнул Алёшу вдогонку за Мамедовым и сразу захлопнул железную дверь. Придавив её спиной, Роман стащил с себя брючный ремень и связал им скобы на двери и переборке — замка, разумеется, у него при себе не имелось. Но пару минут ремень выдержит.

В каптёрке боцмана среди ящиков с инструментами, обрезков досок, банок с краской и разных железяк он отыскал толстую проволоку, вернулся к двери в кубрик и заменил ремень обмоткой покрепче. Потом быстро обошёл весь пароход, проверяя, не спрятался ли кто в каюте или в машинном отделении. На передней палубе подобрал пачку тетрадей Турберна. И конечно, удостоверился, что груз в трюме лежит нетронутый.

Стоя на крышке трюмного люка, будто над закопанным кладом, Роман озирался по сторонам: суда у берега, суда у дамбы — крамболы, надстройки, ряды окон, колёса, трубы, дефлекторы, мачты, шлюпбалки… Слева — пароход «Скобелев», справа — погибшая нефтеперекачка: из обширного нефтяного разлива косо торчит верхушка цилиндрической цистерны… Роман подумал, что он всё-таки привёз свой груз туда, куда и стремился. Железная дорога — рядом. Однако оставалось последнее препятствие — команда «Лёвшина». Эти люди выведали его тайну. Значит, они должны исчезнуть. Но как?..

Перестрелять всех он попросту не сможет: это привлечёт внимание, да и патронов не хватит. Затопить «Лёвшино» он тоже не сумеет. Но сумеет сжечь. Пожар на пароходе — дело нередкое, особенно когда вокруг разлита нефть, а машину никто не догадался погасить. Если «Лёвшино» загорится, то люди в кубрике буксира погибнут, а груз, скорее всего, не пострадает.

Роман направился в каптёрку боцмана. Жестяной бидон — в нём фунтов десять керосина. Ворох промасленной ветоши. Нефть не загорится сама по себе. Легко воспламеняются нефтяные пары, а нефть требуется разогреть, но, разлитая по воде, она от воды и охлаждается. Необходим плавучий костёр. Роман помнил, как прошлым летом на борту «Русла» Мамедов объяснял ему эти тонкости, а неподалёку от них горела баржа Иннокентия Стахеева.

В коридоре Роман открыл техническую дверцу в стене колёсного кожуха и выглянул внутрь гребного колеса. Полумрак, толстые железные дуги, тяги, рычаги, шарниры, эксцентрики, заклёпки, плицы… Колесо было погружено в толстый слой нефти, приплывшей сюда от повреждённой нефтеперекачки.

Роман щедро облил ветошь керосином и пропихнул весь ворох в дверцу. Лёгкие тряпки упали возле обода колеса на поверхность нефти как на землю. Соблюдая предосторожность, Роман зажёг серную спичку и бросил вниз. Ветошь ярко полыхнула, осветив колёсный кожух изнутри, точно свод камина. Дальше огонь уже сам разбежится по нефтяной луже…

Главное теперь — чтобы никто на судах в затоне не заметил поджигателя.

Роман быстро вышел на правый борт буксира, перекинул трап на близкий нос парохода «Скобелев», перебрался на пароход и сбросил трап в воду. По галерее обогнул надстройку и сквозь багажный отсек выскочил к сходне. Если кто и увидел его, то он был на «Скобелеве», а не на «Лёвшине».

Он двинулся вверх на берег к белым башням резервуаров. На полпути он услышал гудок. В затоне вахтенный какого-то судна заметил дым, что повалил из-под колёсного кожуха «Лёвшина», и тотчас поднял тревогу. Что ж, всё как положено. Хотя для большого пожара разлитой нефти ещё не хватит. Нужна подпитка от основных запасов. Роман и это предусмотрел.

У караулки под громадой большого бака взволнованно топтался сторож.

— Вот беда-то, Роман Андреич!.. — растерянно охал он.

Горецкого — представителя «Шелля» — в Нобелевском городке знали все.

— Иди сообщи Викфорсу! — приказал Роман.

Сторож поспешил к домикам городка.

Роман нырнул в караулку. Для предотвращения взрыва все резервуары были оборудованы трубами аварийного сброса нефти в затон; чтобы не было соблазна воровать нефть, стравливая её потихоньку, горловины труб уходили под воду. Значит, вряд ли кто сразу поймёт, что пожар в затоне разрастается от поступления нефти из гигантского бака. Роман с трудом повернул стальной штурвал, поднимая в трубе тяжёлую задвижку клинкета. Нефть пошла в трубу.

Дело сделано.

Роман стоял возле караулки и смотрел на пожар. Дымно-огненное озеро медленно и грозно расширялось, выползая к середине затона, и выпускало длинные щупальца. Затон заволакивало чёрной мглой, в ней метались чайки. С одних пароходов люди по трапам бежали на берег, на других пароходах — где машины были под парами — команды надеялись спасти свои суда и выбирали якоря; колёса начинали крутиться, и пароходы трогались с места. «Лёвшино» горел левым бортом. Рядом языки пламени лизали второй бак погибшей нефтеперекачки — тот, который ещё высовывался из воды. В Нобелевском городке звенел тревожный колокол. На стрелковых позициях пулемётчики и артиллеристы вылезли на брустверы, сооружённые из мешков с песком, и потрясённо наблюдали за бедствием. Роман с содроганием подумал, что там, в разрастающемся хаосе пламени, железа и воды, затерялась Катя. Да, она умрёт. Умрёт мучительной смертью… Увы, Катя встала у него на пути, а этого делать нельзя: чужое противодействие превращает его в титана. Он сшибает любые преграды и способен на страшные вещи. С каким-то отстранённым уважением он ощущал тяжесть своих рук и сложность своей натуры. Несчастной Кате Якутовой не дано понимать таких людей, как он, поэтому Катя и обречена… Его поняла бы Ляля Рейснер. Ляля оценила бы его жадность к жизни, дерзость его замысла и даже чудовищность того, что он делает. Но Лялю он упустил, и никогда уже не встретит снова…

Из мрачного и горького упоения Романа вывел грохот: взорвался второй бак нефтеперекачки. Над затоном, бурля, взлетел клуб огня и дыма. И Роман, очнувшись, увидел, что с берега на «Лёвшино» карабкается какой-то человек.

Чёрт возьми! Он, Роман Горецкий, не вернулся на свой бронепароход, и честный Петька Федосьев, заметив дым, бросился выручать товарища.

На восемнадцать человек команды в тесной железной коробке кубрика не хватало воздуха, а разбить маленькие толстые иллюминаторы правого борта никак не получалось: не было ничего подходящего — ни лома, ни молотка. В иллюминаторах левого борта, как в линзах, полыхало чёрно-рыжее пламя, и на низком ржавом потолке между бимсами шевелились багровые отсветы.