— Но не кажется ли вам, Троцкий, что жестокость слишком примитивна?

Ляля помнила, как требовала стрелять по дезертирам, и сейчас просто испытывала Троцкого. Она думала, что Лев Давидович за явит, будто всё на свете примитивно, — так говорили футуристы, эпатируя публику. Но Троцкий хищно усмехнулся. Он мыслил изощрённее, чем наивные футуристы.

— Лялечка, — сказал он, успокаиваясь, словно где-то в глубине уцепил нужную истину, — никакая цель не достигается усилиями, достаточными для её достижения. Плодотворны только избыточные меры! То, что вы так мило называете жестокостью, есть всего лишь избыточность. Это закон истории! Неужели вы не осознали его на примере памятника Иуде?

К Троцкому подбежал командир пулемётного расчёта, совсем мальчишка.

— Всё готово, товарищ нарком! — отрапортовал он.

Чекисты уже перегнали приговорённых к расстрелу на край берега и выстроили в два неровных ряда — перед пулемётом как перед фотоаппаратом. За спинами приговорённых сквозь дождевую хмарь светилась Волга, над ней сплошной плоскостью медленно шевелились рыхлые белые облака.

В болезненном и жадном ожидании казни Ляля подумала, что пулемётик слишком уж мал по сравнению с длинной двойной шеренгой петроградцев. Впрочем, знаменитая гильотина Парижа по сравнению с огромной площадью Революции тоже была мелковата — зато какое имела значение!

— Начинайте свою работу! — приказал Троцкий мальчишке-командиру.

Мальчишка побежал к телеге, а Троцкий опять повернулся к Ляле:

— Знаете, Лялечка, в пересыльных тюрьмах я сталкивался с жуткими уголовниками. И я усвоил урок. Победа иррациональна. Претендуй на лучшее место в камере, и твоим соперником будет избалованный король, а не его подручные. Не заводи друзей — они продадут. Не щади никого. Сделай своими врагами сразу всех, потому что толпа отступает охотнее, чем одинокий герой.

Троцкий вспоминал — и разгорался в каком-то мрачном упоении.

— К чему вы это? — осторожно спросила Ляля.

— К тому, что побеждают безумцы! Безумцы, которым нужна революция не в России, а на земном шаре! Которым ничего и никого не жаль! Которые бьются не на одном фронте, а на дюжине! Которым мало обычной власти — они жаждут террора, диктатуры, уничтожения целых классов! Децимация — робкий шажок к священному безумию, но шажок правильный, потому что только безумцы овладевали вселенной точно продажной девкой!

Но Ляля уже отвлеклась от речей Льва Давидовича.

Приговорённые не разрывали одежду на груди, не воздевали руки, как на полотне у Гойи, не выкрикивали последние проклятия. Они молчали, странно подавшись вперёд, словно хотели получше рассмотреть своих палачей. Пулемёт застучал, и люди в шеренге начали падать, но вразнобой, некрасиво: сначала в середине ряда, потом — вслед за хлещущими движениями очереди — упали слева, потом справа, а потом пулемётчик прицельно сбил последние кривые фигуры, торчащие без всякого порядка над полосой трупов.

Ляля не могла отвести взгляда от жуткого зрелища расстрела. В её душе переваливались какие-то огромные объёмы: сердце содрогалось, как при виде великолепного произведения искусства — или, наверное, божьего чуда, если бы она верила в бога. Казалось, что пулемёт грохотал невыносимо долго, но это было субъективное ощущение, и Ляля поняла, что испытала подлинный катарсис. Сейчас, когда всё завершилось, она была опустошённо счастлива, как после первой близости с Гафизом. Вслушиваясь в себя, она с торжеством осознала: да, она — гений, потому что сумела перевоплотить впечатления от неразделённой любви во впечатления от реальной жизни! Такое преображение её духа вполне стоило смерти сорока петроградцев.

В огромном двухэтажном подземелье депозитария казанского Госбанка бойцы Каппеля нашли немыслимые богатства: больше двадцати тысяч пудов золота в слитках, монетах и эталонах из Палаты мер и весов, пачки ценных бумаг, упаковки с валютой и царскими купюрами. Кассиры банка называли совершенно разные суммы. Борис Фортунатов, уполномоченный КОМУЧа, оценил добычу примерно в пятьсот миллионов рублей старыми деньгами, но провести опись в суматохе было невозможно. Каппель приказал заколотить всё в ящики и переправить в Самару. Ящиков не хватило: за ними посылали на военные склады, в мебельные мастерские и на маслобойные заводы.

Вечером 25 августа ценности начали переносить из подвалов банка в трамваи. Облупленные вагончики в сцепках по три-четыре штуки покатились, дребезжа, из города к пристаням — в мрачное зарево заката. На золоте сидела охрана из чешских легионеров. Берег Волги был оцеплен солдатами Каппеля. У трёх дебаркадеров под парами ожидали лайнеры «Фельдмаршал Суворов», «Боярыня» и «Великая княжна Ольга». На рейде дымили «Орёл» и «Редедя», вооружённые пароходы из флотилии мичмана Мейрера; буксир «Милютин» стоял пришвартованным к плавучему терему «Кавказа и Меркурия».