— Что рты разинули? — повернулся к ним Маркин. — Жарь по канлодке!

Застучали пулемёты «Вани». В предрассветной хмари тёмные надстройки «Кабестана» покрылись бегучими сполохами — пули высекали искры из брони. По воде долетели вопли раненых, но затем с палубы «Кабестана» захлопали винтовки, и с мостика протрещала очередь: петроградцы огрызались. Их пули звонко зацокали в стену рубки, откуда-то раздался вскрик. Маркин присел под защиту фальш борта, а Ляля с биноклем продолжала стоять в полный рост.

Отодвигаясь за спины пулемётчиков, Мамедов поймал себя на мысли, что ему хочется наблюдать за Лялей — изящной и смертоносной, как змея.

— А ты бэспощадна, красавица, — негромко сказал он.

Ляля тотчас полоснула по нему быстрым взглядом.

— Кто вы такой? — свирепо спросила она. — Убирайтесь прочь!

Пулемётные трассы стегали по «Кабестану», будто плети по лошади. А петроградцы, похоже, просто не умели воевать: их пулемёт спотыкался через такт, винтовки бабахали без всякого порядка. Осыпанный огнями «Кабестан» вызвал у Мамедова странное тягостное чувство. Мамедов уже испытывал нечто подобное — когда лежал с «льюисом» перед промыслами в Сураханах, и по дороге меж выгоревших холмов на него пёрла орущая толпа с ружьями, мотыгами и палками. Но та толпа состояла из погромщиков, которые рвались поджечь нефтяные вышки, а толпа на «Кабестане» просто спасалась.

— Алёшка, подавай! — услышал Мамедов.

За рубкой на крыше надстройки находился ещё один пулемёт, которым командовал Волька Вишневский. Боец-заряжающий лежал в крови под трубой дефлектора, и Вольке помогал Алёшка Якутов. Его место, разумеется, было в машинном отделении, но Алёшка там не усидел: услышав стрельбу, он удрал наверх. Волька умело ворочал тяжёлый «максим» на вертлюге и палил по «Кабестану», прицеливаясь сквозь прорез в щитке; Алёшка же, нахлобучив обронённую Волькой бескозырку, расправлял для подачи пулемётную ленту: его завораживало, как «максим» чётко глотает патроны и выплёвывает гильзы. Да и сам бой увлекал, как испытание храбрости.

Мамедов это понял — но в душе вскипело бешенство, точно его обманули. Пригибаясь, он прошёл к пулемётному гнезду, цапнул мальчишку за шкирку, будто щенка, и отшвырнул к трапу, ведущему вниз с надстройки.

— Сыди гдэ положено! — прорычал он.

— Вы чего?! — возмущённо завопил Алёшка. — Не имеете права!

— Ну-ка не мешай, дядя! — через плечо с угрозой бросил Волька.

Но с мостика в это время донеслась команда Маркина:

— Отбой, расчёты! Отбой!

Не выдержав обстрела, дезертиры побежали с парохода обратно на берег. Канонада вдали умолкла — похоже, белые отступили от станции, значит, опасность миновала. Разгорающееся утро нежным розовым светом озаряло затихший «Кабестан», заваленный телами убитых и раненых; казалось, что над палубами парохода повисла лёгкая дымка из распылённой пулями крови.

Ляля сама попросила показать ей расстрел, и Троцкий согласился.

Злосчастный Петроградский полк, бежавший со своих позиций, согнали в кучу на прибрежном выпасе. С низкого и беспокойного неба сеялся мелкий дождь. Вдали виднелись крыши посёлка Нижние Вязовые, со станции донёсся свист паровоза. Простор Волги был пересечён длинным железнодорожным мостом. У кромки невысокого обрыва со связанными позади руками стояли командир и комиссар петроградцев: трибунал уже приговорил их к смерти. Красноармейцы деловито возились возле пулемёта в крестьянской телеге.

— Это называется децимацией, — сказал Троцкий Ляле. — Казнь каждого десятого. Дисциплинарная мера в легионах Древнего Рима.

Троцкий решительно пошагал к петроградцам. Его расстёгнутая шинель шлёпала мокрыми тяжёлыми полами по грязным сапогам.

Толпа петроградцев растерянно гудела. Чекисты из охраны Троцкого, распихивая ошалелых бойцов штыками, заканчивали жеребьёвку: по жребию отбирали тех, кто сейчас умрёт в наказание за общую вину.

— Да как же так?! — отчаянно закричали Троцкому.

— Молчать! — закричал в ответ Троцкий. — Врага испугались, да? Врага нужно убивать! А бояться надо своего класса, его праведного гнева, поняли? Застрелишь врага — будешь жить, но если сбежишь — покарает рука товарища! Врага можно победить, а от народного возмездия нигде не скроешься!

Чекисты в кожанках отделили от большой толпы маленькую — человек в сорок. Большая толпа ещё волновалась, но малодушно затихала, ведь убивать станут других. А обречённые молчали, не в силах поверить в такой поворот судьбы. Эти петроградцы были добровольцами — рабочими из типографий; от фронта они ожидали чего угодно, но не расстрела после первого боя.

— Советская власть ещё проявляет гуманизм! — снова крикнул Троцкий, будто пнул поверженного. — Каждый из вас, трусов и паникёров, достоин пули, хотя получит её всего лишь один из десяти! Но запомните, предатели: буржуазной милости больше не ждите! Победа или смерть, иного не дано!

Троцкий вернулся к отряду своей охраны и к Ляле. Ляля была ему нужна, чтобы хоть кому-то объяснить, почему он затеял столь страшное дело.

— Люди будут воевать всегда! — яростно выдохнул он, глядя на Лялю дрожащими, почерневшими глазами. — Нет другого способа делать историю! И самый надёжный инструмент — страх смерти! На бесхвостых обезьян он действует сильнее, чем жажда еды, самки или славы! Когда обезьяны знают, что смерть впереди можно перебороть, а смерть позади неизбежна, тогда и начинают сражаться по-настоящему! Бой должен быть спасением, чтобы орда атаковала врага от ужаса! И тот, кто желает своим солдатам победы, должен без всяких колебаний устроить им этот ужас в тылу во имя их же собственных жизней! Такова диалектика войны! Того, кто её не поймёт и не примет на вооружение, растопчут свои же войска, бегущие с поля битвы!