– Ну, полноте, Мара, – донеслось из глубины посоха. Приятный мелодичный женский голос.

Ребята переглянулись. Тяжело дыша, Енисея опустила меч, оперлась на него, стараясь использовать возникшую передышку, чтобы восстановить силы. Ее примеру последовали Олеб и Истр.

– Неужто Берендей что придумал? – шепотом спросила Ярушка, наклонившись к Катиному уху.

Та только пожала плечами. Самой бы хотелось знать, что происходит.

Голос, лившийся из посоха, продолжал:

– Почто ты гостей своих неволишь? Почто закон нарушаешь?

В тонком лунном свете, исходившем из посоха, словно в проекторе, появилась стройная женская фигура, источавшая тепло и ароматы весны. Осторожно ступая по тонкому лучу, неторопливо спустилась по нему, замерла у основания трона.

Катя застыла.

– Мама?

Женщина оглянулась и подмигнула ей.

– Какие нежданные гости! – воскликнула Мара. – Такое впечатление, что у меня не неприступный дворец, а проходной двор какой-то! То дети прибегают, то их бешеные родственнички. Теперь вот и ты, царица, пожаловала. Зачем, кстати?

Мирослава улыбнулась:

– И я рада тебя видеть.

Мара с шумом опустилась на трон. Нежно-голубой кинжал бережно положила себе на колени. Залюбовалась темными бликами на каменном ноже.

Черные духи, зависшие было над ребятами, Могиней и Велимудром, постепенно осели, расступившись. Медленно отошли к колоннам, растворившись в их нефритовой черноте.

– Ну, полно тебе дуться, – снова примирительно улыбнулась Мирослава. – Я к тебе, собственно говоря, по делу.

Мара фыркнула, закатила глаза. Жемчужно-белый наряд покрылся прозрачной пеленой серебра, по вороту появилась мягкая опушка.

– Кто бы сомневался, – пробормотала, нахмурившись. Однако, взглянув на Макошь, язвительно добавила: – Я вся внимание.

Мирослава, источавшая мягкое и теплое сияние, подхватила лившийся из посоха луч, словно кисею, и подбросила в воздухе. В одно мгновение сияние приобрело плотность, став осязаемым полупрозрачным креслом. А в следующую секунду оно стало плотнее, превратившись в настоящий трон. Неспешно опустившись на него, Мирослава расправила складки роскошного жемчужно-белого платья.

Мара поежилась.

– Да нет, Мара, – спокойно проговорила Макошь, – это я вся внимание, это я тебя слушаю.

Мара замерла. Ее светлые глаза, то холоднонадменные, то гневно искрящиеся, светились любопытством. Легкая улыбка скользнула по ее губам, на миг оживив лицо, сделав его привлекательным.

Она чуть подалась вперед, приглядываясь к Мирославе.

– Я вот все думаю, царица, здорова ли ты, – поинтересовалась она, – на вид ты как-то бледна. Вот и глупости говоришь… Так здорова ли ты, голубушка?

Макошь всплеснула руками:

– Да, воистину, ты добра и великодушна, так интересуешься мной. Право слово, тронута. – Катя и ребята, замершие за ее троном, переглянулись. – Твоими молитвами я здорова, царица.

Макошь замолчала. Игривая улыбка медленно таяла на ее лице, глаза приобрели жесткость, а в голосе появились металлические нотки, от которых даже у Кати пробежали мурашки по спине.

– Да только не надоело ли тебе, царица, дурака валять? – поинтересовалась Макошь. – Негоже тебе примерять на себя шутовской наряд.

– С тебя пример беру, – в том же тоне парировала Мара. Она распрямила плечи, гордо вскинула голову: – Чего явилась, сказывай!

Мирослава рассеянно постучала пальцами по резному подлокотнику, выбив из него сноп ярко-синих искр.

– Ты созвала судилище, я и явилась… – сдержанно отозвалась она.

Катя взглянула на Ярушку. Васильково-синие глаза подруги горели, на щеках алел румянец. Она словно губка впитывала каждое движение, каждый взгляд Макоши; приоткрыв рот, следила за каждым ее движением.

Мара откинулась на спинку трона. Посмотрела холодно на притихших подростков.

– Созвала, – кивнула она, сверкнув глазами. – Право имею.

– …А еще расправу учинить решила без суда и следствия. – Голос Мирославы стал тише и жестче одновременно.

– Не пойму, тебе-то какое до того дело? – Мара поморщилась, погладила лежавший на коленях клинок.

– А такое, – громоподобно разразилась Макошь, – что под твое судилище незаконное подпала моя кровь и моя плоть.

Мара отмахнулась: