Шрифт:
— Ясно. А думаешь-то что?
— Мужик молодой. Шебутной. Погулять охота. В отпуску-то.
— А тетке, стало быть, это не нравилось?
— Если б нравилось, то зачем ему свою фатеру нанимать? Старушки шуму и беспорядку не любят.
— Н-да. Возможно. Тогда и вещей много перевозить не надо — тем более это всего лишь отпуск.
— Шебутной-то шебутной. А как задерет его в кофейне завтракать да в трактире обедать, так он к тетке — шмыг. Он там часто околачивался.
— Почем знаешь?
— Служба такая. При дверях. Кто куда уезжает, приезжает, все вижу.
— Вот оно что.
Едва они спустились (так же, как поднялись, шерочка с машерочкой), навстречу Мурину из тени вестибюля склонилась темная фигура. Он вздрогнул от неожиданности. Фигура распрямилась. Узкие глаза и улыбка напоминали приветливую маску. Голову незнакомца покрывала черная шелковая шапочка. На грудь была перекинута косица.
— Что за… — вытаращился Мурин, ибо видал китайцев только в виде фарфоровых фигурок.
— Это Линь, — представил Захар.
Мурин в замешательстве уставился на китайца. Потом на Захара.
— Это еще что за… — опять начал Мурин.
И тут же брови его взлетели на лоб, потому что китаец бойко и чисто ответил:
— Здравствуйте, господин офицер. Не извольте беспокоиться, и не такие у меня потом прыгали козлом.
— Что-о? — оборотился Мурин на Захара, совершенно сбитый с толку.
Захар вздохнул:
— Велел отдать белье в прачечную? Ну так Линь — владелец прачечной.
Захар кашлянул:
— И еще помаленьку.
Из полумрака выдвинулся Андриан. Кивнул Захару, кивнул китайцу:
— Я готов.
— Дверь-то запер? — спросил у него через плечо Мурина Захар.
— А то.
Мурин почуял узел под ложечкой. Вот так влип. Вестибюль был пуст, как склеп, и так же полон прохладой и мраком. Не верилось, что в какой-то паре-тройке аршин — обычная петербургская улица, с прохожими и извозчиками. Заорать и позвать на помощь? Было стыдно. Он стиснул зубы. Боевой офицер! Сжал покрепче трость. Наметил мгновенно: удар сюда, удар туда. Как вдруг китаец Линь чрезвычайно гибко — Мурина кольнула зависть — уселся на колена, подставив под зад собственные пятки, поклонился, выпрямился, плеснув косицей, и потребовал:
— Снимайте штаны, господин офицер.
Глава 6
— Еба-а, — выдохнул ему у самого уха Андриан, и Мурину пришлось признать: он прав. Зрелище было примечательное.
— Убери ты лапы, — процедил Мурин.
Происходящее, которому он был свидетель, наполняло его ужасом. Но и отвести глаза от длинной иглы в руках китайца он не мог. Она была предлинная, тонкая, как конский волос. Мурин таких не видал до сегодняшнего дня ни разу. Теперь же его увечная конечность топорщилась ими, как диковинный еж.
— Если лягнешься, все насмарку, — предупредил Захар.
Он держал за лодыжки. Рейтузы ротмистра самым жалким образом болтались на ступнях. О том, что происходило все на полу в парадной богатого дома на Гороховой, Мурин старался вовсе не думать, а то так и спятить недолго.
— Не лягну, — заверил своих мучителей он.
Китаец молча кивнул. Андриан, который сжимал Мурина вокруг груди, точно бочку, чуть ослабил хватку. Мурину тут же отчаянно захотелось лягнуть. Он стиснул зубы. Китаец вонзил иглу в его ногу и похвалил:
— Ай да выдержка, господин офицер.
Мурин не слышал его. Весь мир для него стал другим. Стих, умолк, наполнился гармонией, добром и светом, а брови сползли на привычное им место, складки у рта разгладились. Это был мир без боли, которая терзала Мурина так привычно, что ему уже казалось, что он с ней родился.
— Охренеть, — сказал Мурин.
Китаец поклонился:
— С господина офицера три рубля ассигнациями и десять копеек. Трешка за ногу, остальное — за стирку.
Мурин восхищенно полез за кошельком. Но Захар придержал его руку:
— Погоди, браток, — напрягся он. — Как это десять копеек за стирку, Линь? Без пятен, умеренно загвазданное всегда было алтын.
Китаец и ухом не повел, поклонился, поправился:
— Три рубля ассигнациями, алтын за стирку.
— Вот, — сказал Захар. — Не шали.
Мурин с наслаждением шевелил ногой. Колено не разгибалось полностью. Но им вполне можно было пользоваться. Тем не менее он понял дипломатическую сторону проблемы и дождался, пока китаец откланялся и ушел с узлом грязной одежды, и только тогда радостно признался: