— Мадемуазель Прошина уверена, что ее брат не мог так поступить. Положим, вы можете не верить моему суждению, да я и сам, положа руку на сердце, не берусь настаивать и клясться. Но ведь она знает своего брата с рождения.

Рахманов выпустил дым:

— Они все это говорят.

Помахал рукой перед лицом, разгоняя клубы:

— Все эти жены, матери, сестры сами не знают, кто возвращается к ним с войны в облике близкого им человека. Пожалуйста, не думайте, что в моем лице вы столкнулись с равнодушной машиной, это совсем не так. Я говорю сейчас с вами как человек, и мне неспокойно и тревожно. Мой опыт подсказывает мне, что таких прискорбных случаев, как с корнетом, скоро будет еще много. К сожалению.

На лице полковника Рахманова мелькнула, однако, не тревога, а нетерпение — на место человека уже заступал офицер, и этого офицера ждали другие дела. Мурин понял это и поспешил свернуть разговор. Он оперся руками на подлокотники, выжал тело вверх, ловко подставив здоровую ногу, подтянул ущербную, встал:

— Что ж. Благодарю за прямоту. Всего хорошего.

— Иного не мыслил, — полковник поклонился. — Я могу вам еще чем-то быть полезен, ротмистр?

— Я могу с ним сам поговорить?

— Не стану препятствовать. Скажите адъютанту, что я распорядился пропустить вас к арестованному, он выправит вам нужную бумагу. Будем надеяться, вам как другу этот оболтус расскажет, как все случилось. Прощайте.

Но Мурин задержался:

— Простите. Не понял.

— Прошу прощения?

— Вы сказали, что надеетесь, что он мне все расскажет.

— Да. Боюсь, ничего, кроме надежды, у меня нет. Как это случилось и почему, я не знаю.

— Как так? Ведь вы его арестовали. Слышали очевидцев.

— Никто ничего не видел и не слышал.

— Игра уже была окончена?

— Напротив, в самом разгаре. Полна коробочка. Лакеи, прислуга, банкометы, игроки, буфетчики. Дым коромыслом.

— Не может быть, чтобы никто ничего не заметил.

— Вижу, вы не игрок, — ухмыльнулся полковник. — Когда шарик скачет по кругу или банкомет мечет банк, сама судьба решается, в горле сухо, сердце стучит, все взгляды прикованы к столам. Весь мир становится этим самым шариком или заветной картой.

— Нет, — покачал головой Мурин. — Я не игрок.

Полковник мечтательно подкрутил ус:

— Да… Тут хоть по голове хлопнут, ничего не заметишь.

— Как же все обнаружилось?

— Лакей отправился в буфетную. В страхе побежал позвал буфетчика. Буфетчик сам струхнул, побежал к господину Катавасову. Тот явился, тотчас велел запереть буфетную и послал слугу в кавалергардский полк.

— За вами.

— За мной. Когда мы с дежурными адъютантами прибыли, господин Катавасов отомкнул дверь, и я увидел истерзанное убийцей тело. И самого убийцу. Он был так пьян, что я сперва подумал, что там два мертвеца. Только что дышал, вот и вся разница. Привели его малость в чувства, а он только: не знаю, не помню.

В дверь деликатно постучал и тотчас просунулся адъютант, показал Рахманову что-то глазами, тот кивнул, махнул рукой.

— Простите, дорогой Мурин, дела. В общем, не помнит он ничего. Может, это не так. А может, и так. Беспамятство по пьяни — обычное дело.

— Обычное… — машинально повторил Мурин.

— Боюсь, в этом деле все — обычно. Вы вот качаете головой, вы еще молоды. А я уже не удивляюсь ничему. Хоть мне по-человечески и жаль мальчишку, но вина корнета кричит, как библейские камни.

— Почему его держат не на гауптвахте? Почему отвезли в крепость?

— Война. Дисциплину в армии требуется поддерживать особенно твердо. Государь и великий князь, который командует гвардией, сейчас крайне строги в отношении офицеров, каковы бы ни были обстоятельства, а тут еще такое — убийство!..

Стук в дверь повторился, на сей раз менее деликатно. Мурин поспешно поблагодарил полковника за время, которое тот уделил ему, и за разрешение посетить арестованного.

— Не смею вас задерживать, ротмистр.

Мурин вышел в приемную.

Адъютант при его появлении учтиво приподнялся. Сам Мурин был мелкой сошкой, но его брат — нет, и хороший адъютант не мог не придавать значения таким нюансам. Мурин передал распоряжение полковника, при имени Прошина юноша не изумился, не нахмурился, а невозмутимо взял перо и бумагу. Мурин смотрел, как перо скользит, выписывая слова. Адъютант наклонил лист, стряхивая песок, которым посыпал написанное, чтобы скорей подсохли чернила. На вид ему было лет двадцать.