— Понимаю, что вы негодуете. Я желал бы посмотреть…

— И это офицер? Хоть бы с достоинством встретил последствия, так нет. Это разве мужчина? Как у тебя самого хватает чести называть этого преступника и слабака своим товарищем.

Мурин не мог себе позволить вступать в спор с женщиной, тем более старой.

— Прежде, чем назвать человека преступником, я желал бы выяснить, что случилось.

— Я! — ударила она, как поставила стену. — Я знаю достаточно! И больше не желаю!

— Я все ж желал бы испросить вашего разрешения посмотреть его бумаги.

Старуха схватила колокольчик, гневно затрясла. Мурин встал. Явился лакей. Аудиенция была окончена. Мурин поклонился. Старуха гневно засопела, тощая грудь ее шипела, как испорченный паровой механизм.

— Тетушка, вы… — раздался в дверях голос мадемуазель Прошиной.

Мурин поклонился ей.

— Ах, у вас гость, — она сделала книксен. — А я услыхала голос.

«Да уж, — не удивился Мурин, — старуха верещала, точно ее режут».

— Мы чудно побеседовали с вашей тетушкой, — учтиво ответил он.

— Сударыня, сударыня, — последним вбежал Егорушка. Физиономия его все так же была подвязана. Увидел, что в гостиной полно народу, осекся. Глядел то на барыню, то на гостя.

— С вашего позволения, сударыня, — повторил Мурин. — Я посмотрю бумаги вашего племянника.

Барыня была старой, екатерининской закалки — в ее поколении не стеснялись скандалить при слугах, так как не считали их за человеческий род. Но присутствие мадемуазель Прошиной и управляющего делало ситуацию неприличной в глазах генеральши. На это Мурин и уповал. Получилось. Не глядя на него, старуха проскрипела:

— Егор, сведи господина офицера в комнаты молодого барина. Пусть глаза харчит, сколько ему вздумается. А потом все бумаги — в печь! У меня больше нет племянника.

Насколько холостяцкая квартира, которую снял себе Прошин, была безликой и модной, настолько здесь, в доме у престарелой тетки, все было пропитано вкусами и желаниями ушедшего поколения, все было обращено к прошлому. Мурин уже не удивлялся, что Прошин предпочел отсюда сбежать. Здесь он навсегда оставался маленьким мальчиком.

Мурин поднял крышку старого секретера. Стал выдвигать ящички, осматривая их содержимое. Секретер, очевидно, стоял еще с тех времен, когда Прошин ходил в рубашечках с воротником жабо и делал уроки по истории, географии, Закону Божьему. Мурин просматривал и шлепал в стопку тетради. Наконец нашел геологический слой бумаг, относившихся к настоящему. Это были вексели. Игре Прошин отдавал едва ли не все свободное время. Мурину пришлось подставить себе стул. Сев, он вытянул увечную ногу — в ней начало дергать: как бы работа китайца не пошла псу под хвост, — и стал внимательно изучать вексели. Рыбешка все была мелкая. Впрочем, кому как. Если у Прошина не было своего дохода, унаследованного от родителей, а Мурин заподозрил, что не было, ему приходилось рассчитывать только на милость суровой старухи. Тут и выигрыш в тридцать рублей порадует! Были вексели и на семьдесят. И на сто. Самый большой был на полторы тысячи. Но все были выписаны либо ранее, чем Прошин переехал на Гороховую, либо вовсе до войны, которая заставила на время забыть обо всех долгах. Других отделений в секретере не было. Мурин задумался. Взгляд его начал блуждать по изразцам высокой печи: голубые голландцы и голландки в больших шляпах и деревянных туфлях занимались разными голландскими делами. Звук отвлек его внимание: бу-бу-бу, — приглушенно рокотало как будто внутри печи. Мурин подошел, приложил ухо. Изразцы были теплые. С утра было протоплено. Осень есть осень. Ухо различило, что голосов было два. Говорили в другой комнате — то ли выше этажом, то ли ниже, и по печному стояку разносилось как по акустической трубе. Мурин приоткрыл заслонку. Нет, не говорили. Старуха-генеральша негодовала во всю мощь своей грудной клетки.

— Сорок шесть тысяч ассигнациями! Сорок шесть! Своими руками, считай, сжег!

Другим был голос управляющего Егорушки. Он оправдывался. Но Мурин отчетливо слышал только старуху — она кричала:

— Как же не точно? Когда Москва-то — сгорела! Или это тебе не точно?

Егорушка пробубнил что-то богобоязненное: мол, все под Богом ходим.

— Остолоп! А голова тебе на что? Чтоб в нее водку жрать? Соображать надо было! Тут война! Все из столицы побежали! Дома продают! А он дом там купил!

Опять Егорушкино бу-бу-бу. И крик старухи:

— Риски! Больно ты смел, голубь, моими деньгами рисковать!

Мурин весь обратился в слух. Разобрал ответ Егорушки:

— Надо послать туда… В Москву. Я сам поеду… Своими глазами посмотреть и описать ущерб…

— На что смотреть? На угли да головешки? Разорил… За все мое к тебе добро — по миру пустил…

— Сударыня… ваша светлость… Убыток будет покрыт.

— Ты, что ль, покроешь? Чем? Шкуру с себя спустишь да покроешь?

— Я…

— Разорил меня!

— Но…

— На старости лет по миру пустил!

— Но я…

— Знать не желаю! С глаз долой! Пшел!

Мурин тихо закрыл заслонку и пробормотал:

— Занятно.

Он опасался, что старуха исполнит свою угрозу сжечь бумаги. В том, что племянника она больше знать не пожелает, еще можно было сомневаться. Может, да, а может, и нет. Иногда такие свирепые старухи отходчивы. Но пока угомонится, отойдет, смилуется, вексели будут уже сожжены. А Прошину деньги не помешают. Мурин собрал все найденные вексели, свернул и убрал за отворот куртки.