— Вы с ним знакомы? — спросил Мурин. — С Прошиным.

— Как все в полку знакомы, не больше. Ужасное несчастье.

— Что он за человек?

— Я его знаю поверхностно. К тому же он отправился в действующую армию, а я был здесь. Мы несколько месяцев не видались.

— Какое об нем мнение в полку?

Юноша пожал плечами. Скосил глаза на лист, дунул, постучал краем о стол.

— Малый честный. Что еще можно сказать?

— Много чего о человеке можно сказать. Он застенчивый или наглый? Смирный или буйный? Задиристый или ровного нрава? Много ли пьет? В долгах или нет? Любим ли товарищами?

Юноша задумчиво принялся сгибать лист, выглаживая его ногтями. Он все делал аккуратно, и сам был такой чистый, аккуратный. Мурин невольно засмотрелся на его розовые овальные ногти, они были отполированы и напоминали маленькие морские ракушки. Но не стоило судить по ним. Юноша служил адъютантом, с мозгами и наблюдательностью у него, скорее всего, был порядок.

— Крайностей я в нем не приметил. Дурного не слыхал. Пил, как все. Куролесил, как все. Играл, это да, но кто не играет? Ссор не припомню. Про долги не знаю. Поэтому думаю, что тоже серединка на половинку. Никаких громких историй или проказ. И вдруг на тебе. Немыслимо! Кровь, повсюду! Настоящее изуверство.

— Откуда вы знаете про кровь повсюду? Вы были с полковником там, когда его арестовали?

Юноша вскинул глаза с прелестными ресницами, стал медленно краснеть.

— Нет. С полковником были ночные дежурные. Они уже сменились.

«А молву пустить успели, — подумал презрительно Мурин. — Болтливые бабы».

— А кто дежурил ночью?

— Березов и Шухов.

Адъютант протянул Мурину опрятный конверт:

— Прошу.

И внезапно добавил:

— Так забавно! Оба — большие любители бильярда. Настоящие ку-ку. Каждый вечер стучат киями у Шухова на квартире. Большая Морская, в доме Чаплиных.

Как все хорошие адъютанты, он обладал способностью быстро соображать, не говоря лишнего. Мурин поэтому тоже воздержался от ненужных слов, подмигнул только, чтобы показать, что сообщение понял, и вышел.

На войне то и дело кого-то убивали и кто-то был убит. Но в мирной, партикулярной жизни Мурин ни разу не сталкивался с преступлениями. Буза, дуэли, шутки, которые оканчивались на гауптвахте, пока семейство посаженного не отыщет нужные рычаги, чтобы похлопотать, замолвить слово, заступиться, это да, это сколько угодно. Но настоящее преступление! Мурин никогда в жизни не видел тюрьму. И только когда караульный с сивыми усами провел его коридором равелина, остановился у двери, сунул массивный ключ в замочную скважину, отпер, толкнул: «Извольте, ваше благородие… Господин ротмистр, к вам посетитель», и Прошин поднял лохматую голову, — только тогда Мурин понял, насколько его представление о тюрьме было почерпнуто из французских и английских романов.

— Мурин! — cипло поприветствовал узник.

Кандалов на нем не было. Чулки на щиколотках собрались гармошкой. Сапоги стояли в углу, свесив набок голенища.

Это была опрятная светлая комнатка. Бедная, но сухая и чистая. На кровати шерстяное покрывало. На столе — чернильница с пером. Блестел медный умывальник. Менее всего ей соответствовали сам Прошин — опухший с бодуна, небритый, да сивушный дух, который он источал всеми порами. Графин на столе был пуст: корнета мучила жажда. Комната была такой узкой, что Мурин и Прошин стояли друг напротив друга, точно собирались танцевать кадриль. Оба молчали.

Караульный протянул руку между ними, не глядя ни на того, ни на другого, взял за горло пустой графин, качнул им:

— Ну-с, схожу пополню.

Мурин был благодарен ему за деликатность.

Когда он вышел, Прошин неловко указал:

— Стул один, берите вы. Я сяду на кровать.

Но не сел. На лице его было смятение. Он стал ходить по комнате: три шага, поворот, три шага.

— Какой ужас… Я думал, вы не придете. Как вас благодарить? О, какой ужас… Что же это все такое…

— Сядьте, Прошин, не маячьте. От вас морская болезнь начинается, ей-богу.

И сам сел на стул. Прошин послушно упал задом на кровать, его острые колени чуть ли не притерлись к коленям Мурина. Он сухо сглатывал, кадык дергался вверх-вниз. Руками схватился за край кровати, точно сидел на жердочке над пропастью.

— Выкладывайте, Прошин. С того момента, как мы с вами расстались. Если соврете, начнете финтить или играть со мной в молчанку, как с полковником, я сразу встану и уйду.

Сразу встать у него не вышло бы. Но в голосе была угроза, которая подействовала. Прошин кивнул, дернув кадыком. Глаза его умоляюще смотрели на Мурина: красные и воспаленные. Губы были сухие, Прошин облизнул их. Он медлил.

— Итак, — строго начал Мурин.

— Я сам не знаю.

— Вашу ж мать! Я только что сказал…

— Но это правда! Я не знаю!

Мурин растерялся. До сего момента он был уверен, что Прошин прибегнул к тактической уловке. Но сейчас видел непритворный ужас. Колени Прошина дергались, разило острым потом, на лбу выступили капли.

— Я не знаю… Я сам — не знаю. Когда я пришел в себя, я был тут, тут. Арестованный! И все твердили: убил. Какой ужас. Мурин, почему я ничего не помню? Я что — спятил? Я сумасшедший? Ты должен мне ответить. Они правду говорят? Я убийца?