Баланду выдавали нерегулярно, и вскоре я потерял счёт времени. От холода и сырости рана на бедре воспалилась и давала о себе знать постоянной дёргающей болью. За неимением лучшего я оторвал лоскут от робы и, смачивая его своей мочой, протирал рану. Странно, но меня никто никуда не выводил, не было ни допросов, ни пыток – ничего. Хотя, вероятнее всего, таким образом пытались меня банально сломать.

И вот однажды дверь в камеру с лязгом открылась.

– Aufstehen! Raus hier! [121]

Меня провели в тюремный лазарет, где обработали рану, сделали какой-то укол и перевязали. Если до этого мне было уже откровенно по фигу на всё, то последние действия немцев заинтересовали: потенциальным трупам раны не обрабатывают и перевязки не делают.

Затем был уже знакомый мне тюремный двор. А на улице-то уже зима. Нет, не та, наша, со снегопадами и морозами, от которых уши сворачиваются, а вполне себе европейская зима с чуть заметным снежком. Это сколько же времени я тут провёл?

Меня посадили в закрытый фургон, бросили под ноги какую-то потрёпанную шинель советского образца и куда-то опять повезли. Так я оказался в печально известном концлагере Заксенхаузен. В том самом, где совсем недавно погиб Яков Сталин. Вернее сказать, не в самом лагере, а в лагерном отделении, расположенном в пригороде Берлина Штеглиц-Целендорф.

Определили меня в общий барак, в котором размещались советские военнопленные. Едва я вошёл, как со всех сторон на меня посыпались вопросы, кто я, откуда и как там на фронте. Однако сопровождавший меня капо [122] прикрикнул, и все затихли. Строго тут у них.

Едва я разместился на жёстких деревянных нарах, покрытых тощим матрасом, как меня обступили заключённые. Пришлось рассказывать.

– Майор Копьёв. Лётчик. Был сбит, партизанил, попал в плен. Нет, как сейчас дела на фронте, не знаю, меня сбили в начале июля сорок третьего года, но то, что фрицам там кисло, это точно.

Меня расспрашивали до тех пор, пока капо опять не прикрикнул. Все нехотя разошлись по нарам.

– Товарищ майор! – Мой сосед говорил чуть слышным шёпотом. – Вы, если что надо, обращайтесь ко мне. Я вам всем, чем могу, помогу.

– Тебя как зовут? – так же шёпотом спросил я.

– Так это, Харитон я, Тарасевич моя фамилия. Рядовой. Я давно уже здесь, аж с сорок первого года, и всё здесь знаю.

– Спасибо, Харитон. Если что, обращусь.

Ох не нравится мне этот мой соседушка. Говорит, что с сорок первого здесь, а морда ни грамма не схуднувшая от местного питания.

Некоторое время спустя решил я посетить местный туалет. Уже на выходе услышал откуда-то сбоку из тёмного закутка шёпот. Похоже, здесь все предпочитают так изъясняться.

– Товарищ майор! Ваш сосед провокатор. Он на немцев работает.

Я остановился и сделал вид, что поправляю штаны.

– Ты кто?

– Я сержант Рябинин. Бортстрелок на Ил-2. Я вас по Ленинграду знаю. Я в пятнадцатом штурмовом полку служил.

– Какое прозвище у командира третьей эскадрильи?

– Птица-говорун. Вы сами его так прозвали. Ещё сказали, что это потому, что он отличается умом и сообразительностью.

– А что вы подарили мне на свадьбу?

– Так самовар, товарищ майор. – Даже не видя собеседника, я чувствовал, что он улыбался. – Я сам лично надраивал его до блеска и потом полировал бархоткой.

– Тебя как зовут, сержант?

– Так Илья. Ваш тёзка, стало быть.

– Спасибо тебе, тёзка. А этого гада я и сам уже раскусил.

Вот такая беседа состоялась у меня.

Наутро провокатора нашли задушенным в туалете. Вроде как сам повесился. Ага, от угрызений совести. Весь барак вывели на плац и заставили стоять на холодном пронизывающем ветру. Немцы отсчитали каждого десятого, по очереди привязывали их к столбу и пороли смоченными в солевом растворе розгами. По десять ударов каждому.

Обитателей бараков немцы периодически гоняли на разбор завалов после бомбёжек. Я со своей хромой ногой попал в команду, которая работала внутри лагеря. Мы чистили сортиры, убирали территорию, наводили порядок в казармах охраны.

Рядом за забором был ещё один лагерь. Там находились пленные американские и английские лётчики. Условия там были не в пример лучше, что меня нисколько не удивило, знал я об этом из истории. Американцы с англичанами были вполне сытыми, добротно одетыми. Каждый день у них проходило построение личного состава, причём немцы при этом не присутствовали. Старшие офицеры проводили перекличку, докладывали об этом своему старшему по званию, и уже он шёл в комендатуру и там докладывал коменданту лагеря о наличии личного состава.