— Да я понимаю, — кивнул Маментий.

— Ни хрена ты не понимаешь, потому как молодой, глупый, и собираешься жить вечно, — Хомяков махнул рукой, скривился в непонятной гримасе, и отпернулся. Впрочем уже через пару мгновений он сунул в руки Бартошу тонкую книжицу в зелёной обложке. — Вот!

— А это что?

— А это заучи наизусть, господин десятник! Умные люди составляли, не нам с тобой чета. Сам Илья Григорьевич Старинов руку приложил, а Андрей Михайлович Самарин под местные реалии подогнал.

Про Андрея Михайловича Маментий был наслышан изрядно, но никакого Илью Григорьевича знать не знал. Только судя по торжественному виду младшего наместника городовой службы, был тот в немалом чине и с немалыми заслугами человеком. Такой пустяки да глупости писать не станет.

— Изучу!

— Да уж постарайся, — Хомяков дотянулся через стол и хлопнул Маментия по плечу. — И запомни, десятник, ты и твои люди и есть самое надёжное и самое действенное чудо-оружие. Так что иди и натяни благородный лыцарей так, чтобы славное крестоносное воинство летело восвояси впереди собственного визга теряя портки, и дристало всю дорогу до этих самых Парижей, Римов, и прочих там Лондонов.

Окрылённый таким напутствием Бартош нагрузил дружинников своего десятка полученным барахлом. Вроде бы и немного всего, но в общей сложности на каждого пуда по два дополнительного веса получилось. И ещё лыжи, о которых младший наместник городовой службы вспомнил в последнюю очередь.

— Как ты собираешься зимой без лыж воевать, господин десятник?

— Так мы одвуконь пойдём, — пояснил Маментий. — А то и третьего заводным возьмём. Нам что, коней на лыжи ставить?

Хомяков в ответ замысловато выругался, усомнившись в умственных способностях Бартоша, и тому ничего не оставалось, как получить дополнительный груз.

Правоту Хомякова пришлось осознать дней через десять, когда обильные снегопады засыпали леса и поля, и даже на открытом всем ветрам днепровском льду кони с трудом пробирались по глубоким сугробам. Вот и оставили их под присмотром жителей затерявшейся в глуши деревушки, переместив груз на срубленные на скорую руку санки.

— Я как-то слышал, будто далеко на полуночь тамошние народцы в сани вместо лошадей оленей запрягают, — весело оскалился Иван Аксаков, налегке пробивающий лыжню для десятка.

— Ездовых полуночных татар они запрягают! — огрызнулся запыхавшийся Одоевский, и поправил широкую лямку на груди. — А будешь ржать, мы из тебя ездового лося сделаем.

— Оленя же, — поправил Аксаков.

— До обеда оленем будешь, а после обеда лосем.

Маментий остановил шуточную перепалку коротким окриком:

— Тихо! Дымком потянуло.

— Это от нас, — принюхался Влад Басараб. — Сами прокоптились и провоняли.

— Не, не от нас, — покачал головой Маментий. — Разве что кто-то развёл у себя под задницей костёр и жарит собственное мясо.

Иван Аксаков тоже принюхался и подтвердил:

— Конину готовят. Причём старую и померевшую своей смертью, но с перцем и мускатным орехом.

— Оголодали благородные лыцари, — усмехнулся Одоевский.

Маментий молча кивнул. Они уже несколько дней кружили вокруг растянувшейся подобно длиннющей змее крестоносной армии, и Бартош пришёл к такому же мнению. Насмотрелись всякого… Видимо, благородные лыцари понадеялись на поставки продовольствия литвинами и поляками, но и у тех и у других творился совершеннейший бардак, так что никому и в голову не пришло позаботиться о защитниках истинной веры. Самим жрать нечего, а тут ещё несколько десятков тысяч охочих до чужих харчей рыл… Да, кое-где сделали запасы, но ни к чему хорошему такая запасливость не привела.

Ну и что теперь делать? Серебро с золотом жрать не станешь! До настоящего голода ещё не дошло — опытные в деле войны крестоносцы везли с собой изрядные обозы, но и они никак не рассчитывали на наличие прорвы голодных ртов. Пока перебивались охотой, разграблением подвернувшихся под руку деревенек и разделкой на мясо павших от жутких морозов лошадей, но голодуха медленно и неуклонно приближалась с каждым днём.

В одном из донесений князю Изборскому десятник даже высказал предложение не трогать иноземное воинство и просто подождать, пока то не передохнет естественным образом, на что получил строгую отповедь. Иван Евграфович в ответе матерно спросил — чувствует ли десятник особого назначения Маментий Бартош ответственность за десятки сожжённых деревень, и не мешает ли ему полоска на правом плече? Усовестил и поставил на место, так сказать.

— Дмитрий, Иван, давайте в разведку.

— Языка возьмите, — оживился Дракул, исполнявший обязанности походного допросчика. — Самого говорливого выберите.

— Вчера выбрали, — ухмыльнулся Одоевский. — А толку?

Ну да, вчера утром Иван притащил на аркане жирного гуся с павлиньими перьями на шлеме, но тот не понимал ни одного из известных дружинникам наречий. Пытались говорить с ним и на польском, и на латыни, и на татарском, и на венгерском, да только всё без толку. Так и помер бедолага, не в силах преодолеть собственную необразованность и дремучесть. Истину говорят, что ученье свет, а неученье тьма.