Стависский начал потихоньку скупать эти венгерские боны, однако только с целью закопать их все глубоко в землю, убрать с глаз долой. Он основал свою венгерскую автономную кассу и собирался выпускать СВОИ венгерские боны. Ясное дело, это были бы фальшивки — бумаги без покрытия (его всегдашний «конек»), которыми он завалил бы всю Европу.

Саша наседал вовсю на Министерство финансов Третьей республики, дабы оно дозволило ему выпуск бумаг автономной венгерской кассы взамен бон, возникших после Трианонского соглашения и аграрного фонда.

Министерство пока держалось, хотя Саша бросил в атаку своего пронырливого адвоката Боннэра, входившего в иностранную комиссию министерства. Но Стависский не сдавался и, я уверен, добился бы своего, но случилась незадача — его вдруг убили.

Грандиознейшая венгерская афера рухнула, так и не будучи достроенной до конца. А она сулила совершенно несусветные барыши, ибо масштаб тут уже намечался не чисто французский, как прежде, а общеевропейский.

Стависского закрутил бы смерч из многих сотен миллионов франков. Во всяком случае сам он пребывал в полной уверенности и ждал только сигнала, когда ему дозволят печатать фальшивые (без покрытия) венгерские боны, ибо капитал основанной им автономной кассы казался внушителен, но только по отчетности, а на самом деле был призрачно-символический.

«Красавчик Саша» всегда делал деньги «из воздуха». Не собирался он нарушать сей свой принцип и на этот раз. Помешала полицейская пуля.

П.Н. Милюков

1934

(Помета на полях, сделанная автором: «Печатать все же не стоит. Попахивает явным скандалом, а он для нас нежелателен».)

СТАВИССКИЙ И ФРАНЦИЯ. УБИЙСТВО ВО ИМЯ КОРРУПЦИИ (Вместо некролога)

Письмо в редакцию «Последних новостей»

Так уж получилось, что Александр Стависский (господин Серж Александр), владелец общества «Алекс» и тайный распорядитель великого множества страховых и других компаний, сам того не ведая, а может и ведая, фактически явился великим разоблачителем демократии по-французски.

«Александр Великолепный», как частенько называли его при жизни, нанес мощнейший удар по Третьей республике. То был даже не удар, а истинно шквал, ураган, сотрясший все здание государственного устройства, как оно сложилось после падения режима Наполеона Третьего.

Говоря так, я ничуть не преувеличиваю. Именно Александр Стависский, личность глубоко театральная (он потрясающе работал на публику), открыл всем глаза на то, что социалисты, столь как будто бы пекущиеся о благе народном, на самом-то деле озабочены лишь бессовестным наполнением собственных бездонных карманов и ради этого готовы буквально на все.

Это он продемонстрировал, что едва ли не всех их (министров, депутатов, адвокатов левого направления, радикалов) можно купить буквально с потрохами. И ведь он купил, виртуозно, с блеском и, что самое главное, — открыто, не только не стесняясь, а наоборот, бравируя данным обстоятельством.

А чего стоит и сколько именно стоит свободная французская пресса — думаю, никто лучше Стависского не способен был показать. Говорят, он прямо, публично заявлял, что заклеивает рты чеками. Но на деле облеплял чеками не только рты, но еще и стремительные журналистские руки, вцепившиеся в клавиши «ремингтонов».

Его недруги также покупали журналистов и издателей, натравливая их на Стависского. В общем, разворачивались грандиознейшие коррупционные побоища, попахивавшие даже не театром, а буффонадой.

Но все оказалось исключительно серьезно. За все эти театрализованные представления, пользовавшиеся феноменальным успехом, Александр Стависский, блистательный, несравненный, гениальный финасовый аферист, заплатил своею жизнью.

Прежде всего Третья республика не простила ему ни виртуозных, фантастических спекуляций с акциями, ни вальсирования вокруг него миллионов франков, и сделанных им открытий-разоблачений. Стависский показал, что Третью республику можно купить. За это его и убили.

Рука, нажавшая безжалостно на спусковой крючок, принадлежала полицейскому агенту. Приказ же об этом постыдном деянии был получен из самых высших сфер Третьей республики. Это чисто политическое убийство.

Роман Гуль [18]

Январь 1934 года

Париж

(На полях помета П.Н. Милюкова: «Запальчивость и впечатлительность автора понятны, но текст этот, увы, совершенно не для печати».)