— Внутрь заходит, — сказал он, спустя некоторое не слишком долгое время.

— А эти?

— Остались снаружи.

Потянулось томительное ожидание. Полуденное солнце жарило нестерпимо и Репейник, не выдержав, спрятался в стое[104] храма. Антенор весь извёлся, по спине градом катил пот, а голова стала совсем дурной, но «пост» он не желал оставлять, хотя прохожие косились подозрительно.

— Может вечером придём? — взмолился Репейник.

— Погоди, я не думаю, что Фарнабаз будет с ним долго говорить.

— Да он уже долго говорит, как по мне.

Однако после этих слов Диона ожидание окончилось. Ономарх вышел на улицу. По нему видно было, что беседой он недоволен. Епископ что-то сказал Левому, после чего удалился, к счастью для Антенора, вниз, а не вверх по улице. Правый последовал за ним, а Левый остался, причём ему это явно не понравилось. Он вскинул вслед епископу кулак и хлопнул ладонью по локтевому сгибу, после чего осмотрелся по сторонам. Явно искал тень.

— Ах ты, зараза, — пробормотал Антенор, — ладно, уходим.

— Не переживай, — обнадёжил его Дион, — я знаю, к кому обратиться.

В тот же день, вечером у дома Фарнабаза появился эксафорон, открытые носилки, которые несли шестеро рабов. Шли они, совсем не напрягаясь, носилки были пусты. Сопровождавший их человек, тоже раб, постучал в дверь, ему открыли. Спустя некоторое время на улицу вышел Фарнабаз, одетый в нарядный гиматий. Он уселся в носилки и рабы потащили их прочь. Паламед, сидевший прямо на мостовой на противоположной стороне улицы, подобрался и двинулся следом.

Возле дома, куда прибыл Фарнабаз, Левый отловил за руку пробегавшего мимо мальчишку и спросил:

— Эй, малый! Чей это дом?

— Тут живёт почтенный купец Филодем.

Левый сплюнул на мостовую скорлупу фисташки, огляделся по сторонам.

— А этого человека, который приехал сейчас знаешь?

— Кто ж его не знает, это сам Фарнабаз. Говорят, он бывший сатрап.

— Сатрап, ишь ты, — усмехнулся Левый, — а с почтенным Филодемом у него какие дела?

— Обол.

— Чего обол?

— Обол дай, дядя, тогда скажу.

— Ах ты сопля наглая! — возмутился Паламед, но всё же полез пальцами в пояс.

Получив монету, мальчишка заявил:

— Так симпосион сегодня почтенный Филодем устраивает.

— А ты откуда знаешь?

— Да ты что, дядя, весь квартал знает. Гигий, управляющий его, с утра суетится, рабы два раза на рынок бегали, и, говорят, флейтистки будут с во-о-от такими жопами!

Левый заржал, смерил пацана взглядом. Лет десять тому на вид.

— Ты не мелковат на жопы-то заглядываться? Женилка ещё не отросла.

— Ты пошёл ты!

Пацан ловко увернулся от подзатыльника, отскочил на несколько шагов и крикнул:

— Сам себя трахни, катамит сраный!

И стрелой унёсся прочь.

Фарнабаза тем временем радушно приветствовал хозяин дома, однако на подготовку к симпосиону встреча не походила. Никто из рабов не спешил омыть гостю ноги и увенчать розами. Вместо андрона Фарнабаз прошёл во фронтестерион хозяина. У двери ждал человек. Филодем представил его.

— Мой родич, Дион.

— Радуйся, достопочтенный сын великого Артабаза, — приветствовал перса Репейник, — прошу, проходи, он ждёт тебя.

Фарнабаз кивнул, не стал спрашивать, кто ждёт. Вошёл внутрь. Человек, сидевший внутри на клисме, поднялся ему навстречу.

— Радуйся, Фарнавазда, — сказал бывший конюх.

— Радуйся, Антенор, — ответил бывший сатрап.

Они сцепили предплечья.

«Может даже в одном шатре локтями толкались».

— Его за полночь назад унесли, — докладывал Ономарху Паламед, — песни распевал на всю улицу. Видать хорошо гульнул.

— Не нравится мне это… — мрачно буркнул Ономарх.

— Что? — спросил Промах.

— То, что после нашего разговора он вот так спокойно отправится бухать.

— А чего ты ожидал, господин? — спросил Правый.

— Ожидал, что забегает, засуетится, улизнуть попытается…

Его разговор с бывшим сатрапом сразу вырулил куда-то не туда. На осторожные попытки выяснить источник слухов про щенка Божественного, проклятый полуварвар сразу дал понять, на какой длины приапе он вертел Циклопа и всех его прихвостней.

Ономарх только зубами заскрипел. Ему очень хотелось задрать вверх пегую бороду варвара и пощекотать ему горло кинжалом. Но здесь были не Келены, не Тарс, даже не Сидон. Здесь, на Родосе, чаша весов никак не хотела падать под тяжестью побед Антигона. Его эмиссары, Мосхион и Потомений, добившись поначалу успехов, вскоре увязли в бесконечной пустой говорильне. Виной тому был Эсхин, знаменитый оратор, давний сторонник македонян и противник афинянина Демосфена, противостояние с которым он много лет назад проиграл и приехал на Родос в изгнание. Свой вес он здесь не потерял, открыл школу риторики, архонты прислушивались к нему. В последнее время Эсхин выступал на стороне Птолемея, и Ономарх подозревал, что Лагид очень хорошо ему за это платит.