Он кричал, и Бекки хотелось попросить его не делать этого. Она не выносила, когда на нее кричали.

– Мы на одной волне, – ответила она. – Это же всего одно лето.

– Мне это нравится! Всего одно лето! А Квинси с Майком? Им что прикажешь делать, когда наши голубки улетят на медовый месяц? Сидеть сложа руки и ждать от вас открытки? У Таннера уйдет минимум четыре месяца на то, чтобы найти новых музыкантов и сыграться с ними. А там уже семьдесят третий, и никто про него не вспомнит. Как тебе такое? Я-то думал, ты умная.

– В Европе много фолк-музыкантов, – сухо ответила Бекки. Гиг фыркнул.

– Я еще понимаю, если бы речь шла о Лондоне – лейблы по-прежнему ищут там новые имена. Но на континенте? Шутишь? Назови хотя бы один хит из сорока лучших, который записали бы во Франции или Германии.

– Дело не только в этом. А в том, чтобы найти новых слушателей.

– Прекрасно тебя понимаю. И как это делается? Играешь в “Холидей инн” в Рокфорде, потом в Рок-Айленде. Один за другим охватываешь самые крупные из маленьких городов, работаешь на репутацию, а ребята, которые ищут новые имена, только того и ждут. Поверь мне, Бекки. Твоему парню выгоднее выступать у нас в Декейтере, чем в Париже. Один музыкант, которому я восемь месяцев назад устраивал концерты в Декейтере, только что подписал контракт с крупным лейблом. Я тебя не обманываю.

– Но ведь он может и там сыграть – в смысле, в “Холидей инн”. Вернется в лучшей форме, с новыми знакомствами.

– Послушай, детка. Милая, послушай. Твой парень молодец. Да, я действительно подписал с ним контракт, в общем, из одолжения, потому что мне понравилась ты, но работаю я с ним не из одолжения. Он профессионал, знает, чего хочет, дамы его обожают, в общем, всем это выгодно. Но скажу тебе честно. Я не в восторге от его собственных песен, и слушатели тоже. Может, он станет писать лучше, время покажет, но пока таких, как он, миллион и еще один. Основное его преимущество – он молодой и красивый; правильно говорят: лейблы хотят молодых и красивых, как вампиры крови. Выпасть из жизни на год – последнее, что нужно твоему парню.

– Поняла, – очень слабым голосом ответила Бекки.

– Я ему сказал: если он хочет, чтобы я и впредь представлял его интересы, пусть пошлет поездку в Европу туда, где ей и место. Он меня и слушать не стал, но тебя он послушает. Возьми дело в свои руки, попробуй настоять на своем. Обещаешь?

– Не знаю.

– Из вас двоих умная ты. Он сделает, как ты скажешь.

Она повесила трубку, солнце по-прежнему било в окна, но Бекки казалось, что в кухне темно, точно освещало ее вовсе не солнце, а мечты о Европе. Ей было досадно, стыдно и обидно, жалко Таннера, еще жальче себя саму. Не обращая внимания на лепет Перри, она на автомате отвезла его к церкви и так же на автомате вернулась домой. Ей впервые так отчаянно не хотелось выходить на смену в “Рощу”.

Проигнорировать совет Гига, рискуя, что он разорвет договор с Таннером, – верх эгоизма. Но Шерли перед смертью мечтала, как ее племянница отправится в большое путешествие по Европе, Бекки уже отдала девять тысяч долларов из своих денег, а альтернативы Европе наводили на нее тоску: либо провести еще одно лето с родителями и работать официанткой в “Роще”, либо в душную и влажную июльскую жару кочевать мимо кукурузных полей из одного унылого среднезападного городишки в другой. Она понимала, что такова жизнь музыканта, но мечты о том, как они поедут в Европу и помогут тем самым карьере Таннера, были слишком прекрасны, чтобы уступить натиску действительности. Она не находила в себе сил отказаться от них.

Отвозя утром Джадсона с матерью в аэропорт О’Хара, Бекки так и не придумала, как быть. Она рассчитывала в отсутствие родных наслаждаться свободой, но слова Гига о Таннере, перекликающиеся с тем, что сказал о нем Клем, отравили романтику предстоящей недели. Бекки смотрела, как Джадсон с чемоданчиком несется впереди матери, предвкушая, как они прилетят в город пальм и кинозвезд, и ей казалось, будто все ее бросили.

Из аэропорта она отправилась прямиком в “Рощу”. Став директором Таннера, Гиг первым делом наложил вето на пятничные выступления в “Роще”, и Бекки понимала почему, поскольку с тех пор повидала места получше. Обстановка “Рощи” – стены и мебель землистых оттенков, деревья в кадках – была не модной, а старомодной, звук в зале паршивый, завсегдатаи – жмоты и никсонисты. К концу смены она так умоталась, что позвонила Таннеру домой и попросила его мать передать, что Бекки не поедет с ним на концерт в Уиннетку. Любопытно, что Таннер не перезвонил.

Однако в воскресенье утром на дорожку у дома Бекки, как обычно перед церковной службой, заехал его фургон. Бекки, сама не зная почему, не только надела самое нарядное весеннее платье, но и накрасилась. Из зеркала в ванной на нее смотрело отнюдь не девичье лицо – может, так оно и было. Может, ей хотелось перенестись в будущее и оттуда взглянуть на себя настоящую.

Таннер тоже принарядился. В туманном утреннем свете он выглядел великолепно: костюм, купленный на похороны бабушки, густые блестящие волосы рассыпаны по плечам; при виде красавицы Бекки он заморгал. Что бы там ни было, она никогда не устанет им любоваться, и она – та самая женщина, чьи губы он целует. После поцелуя, расшевелившего нервы там же, где и обычно, стоящая перед Бекки дилемма показалась ей несущественной.

– Я вот что думаю, – сказал Таннер, – ты не хочешь сходить в Первую реформатскую?

– Ты хочешь туда?

– Не знаю, Пальмовое воскресенье все-таки. Приятно побывать в родном месте.

– Я с удовольствием. – Она снова поцеловала его. – Отличная мысль. Ты прекрасно придумал.

Ей было приятно, что он ясно высказал желание. И, если честно, приятно вернуться в Первую реформатскую в то воскресенье, когда там нет отца. Приятно видеть удивленные лица, когда они с Таннером вошли в церковь, приятно взять веточку пальмы из рук встречающих, Тома и Бетси Деверо, приятно сесть на скамью, на которой они сидели с Таннером, когда она впервые пришла на службу. Ей было странно вспомнить, что на той службе она представила, будто они с Таннером пара, странно почувствовать, что мечта о будущем, воплотившись, словно сделала время иллюзорным. Сидя рядом с Таннером и слушая слово Божье, которое дикция Дуайта Хефле приглушала, но не отменяла, Бекки гадала, в чем же смысл жизни. Ведь почти все в ней суета – и привилегии, и успех, и Европа, и красота. Избавься от суеты, встань перед Господом – что останется? Только любовь к ближнему, как к самому себе. Только поклонение Богу воскресенье за воскресеньем. Проживи хоть восемьдесят лет, все равно этого ничтожно мало: эти восемьдесят лет воскресений промелькнут, моргнуть не успеешь. Жизнь лишена длительности, спасение – лишь в глубине.