– Оставь меня в покое, – сказала Бекки. – Я сплю.

– Твой брат хочет с тобой поговорить.

– Скажи ему, что я приду из церкви и перезвоню.

– Сама скажи. Мне надоело передавать его просьбы.

Бекки так разозлилась, что сон как рукой сняло. Она накинула кимоно и протопала мимо дверей, за которыми спали отец и младшие братья. На кухне подошла к телефону, прижала к уху холодную пластмассу, услышала, как мать вешает трубку на третьем этаже.

– Извини, что разбудил, – сказал Клем. – Но у меня не было выхода.

– Мог бы позвонить в приличное время.

– Я уже пытался. Раз так восемь.

– Дай мне свой номер. Я перезвоню тебе после церкви.

– Я работаю. И не могу говорить, когда тебе удобно. Потому что тебе, видимо, неудобно никогда.

– Дел по горло.

– Ну да, конечно. Хотя для своего парня ты каждый вечер находишь время.

– И что с того?

– Я не понимаю, почему ты меня избегаешь.

Он, похоже, считает ее своей собственностью. Бекки молча кипела от гнева.

– Это из-за того, что я сказал про Таннера? Ну извини. Таннер хороший. Достойный парень.

– Заткнись!

– Что, даже извиниться нельзя?

– Мне надоело, что ты лезешь в мою жизнь.

– Не лезу я в твою жизнь.

– Тогда зачем ты звонишь? Зачем меня разбудил?

Из трубки, из какой-то непредставимой комнаты в Новом Орлеане, донесся тяжкий вздох.

– Я звоню, – ответил Клем, – потому что дело плохо и я думал, что ты посочувствуешь мне. Я звоню, потому что у меня полная жопа. Призывная комиссия послала меня к черту.

– В смысле?

– Я им не нужен. Норма крошечная, они ее выполнили. Чисто теоретически меня еще могут призвать, но точно не во Вьетнам. Оттуда уже все возвращаются.

Бекки ничуть не сочувствовала Клему – напротив, злорадствовала, что план его провалился.

– Ты, наверное, единственный человек во всей Америке, который жалеет, что мы уходим из Вьетнама.

– Я не жалею, я просто не знаю, что делать. Я-то думал, что к этому времени уже буду в лагере для новобранцев.

– Так иди в добровольцы. Если тебе так приспичило убивать.

Очередной вздох из Нового Орлеана, на этот раз снисходительнее.

– Ты вообще читала мое письмо? Дело не в том, что я хочу воевать. А в социальной справедливости.

– Я говорю, если тебе так приспичило, иди в добровольцы. Или ты делаешь только то, что велит призывная комиссия?

– Я сделал что мог.

– Ага, заработал очко. Жаль, тебе его не засчитали.

Натянув телефонный провод, она налила в стакан воды из-под крана.

– Я допустил ошибку, – сказал Клем. – Надо было уходить из университета на год раньше. Думаешь, мне это нравится?

Вода была восхитительно холодной, по-февральски холодной.

– Нет, – ответила Бекки. – Я не сомневаюсь, что ты расстроился. Шутка ли, впервые в жизни сделал ошибку.

– Я звоню тебе потому, что думал ненадолго приехать домой. Но теперь что-то не хочется – из-за тебя.

– Чего ты ждал в семь утра?

– А когда еще я мог до тебя дозвониться?

– Я очень занята. Понятно? Мне все равно, приедешь ты, не приедешь, но ради меня этого делать точно не стоит.

– Бекки!

– Что?

– Я не понимаю, что с тобой происходит.

– Ничего со мной не происходит. Мне очень хорошо. Было, пока ты меня не разбудил.

– У меня такое ощущение, будто я отвернулся на минуту, поворачиваюсь – а ты уже другой человек. Баптистская церковь? Серьезно? Ты ходишь в баптистскую церковь? И раздала наследство?

Теперь она поняла, почему он так старался до нее дозвониться: из другого города он иначе никак не мог ее контролировать. Бекки разозлилась на мать – за то, что та все разболтала Клему.

– Я уже не маленькая, – сказала она. – У меня своя голова на плечах.

– Ты разве забыла, как мы об этом говорили? Ты разве забыла, как я поссорился из-за этого с папой? Ты же сказала, что оставишь деньги себе. Сказала, что хочешь поступить в лучший университет.

– Этого хотел ты.

– А ты нет?

– Это, конечно, не твое дело, но оставшихся денег мне хватит на два года в Лоуренсе или Белойте. А потом попрошу финансовую помощь.

– Не нужны мне твои деньги.