Февраль сменился мартом, и Бекки была так счастлива, что постепенно забыла о ссоре с братом. Таннер написал организаторам десятка европейских фестивалей, послал им кассету с сольными записями, сделанными в подвале его дома, и газетными вырезками о “Нотах блюза”. Бекки помогала ему с письмом, переписала его, чтобы смотрелось убедительнее, и теперь оба предвкушали каждый свое: он ответ из Европы, она – из Лоуренса и Белойта. После исчерпывающего (в духе “Перекрестков”) обсуждения ее готовности отдаться ему они оба предвкушали еще и неделю вдвоем дома у Бекки.

Что бы ни думал Клем, она далеко не дура. И хотя она поделилась с братьями наследством (этот жест укрепил ее веру и согрел ей душу), у нее осталось достаточно денег на дорогой частный колледж, где студенты такие же целеустремленные, какой учила ее быть тетя Шерли. Бекки поддерживала устремления Таннера, а если ему удастся заключить договор со студией звукозаписи и отправиться на гастроли по Америке, она возьмет в колледже отпуск и поедет с ним. Но, походив вместе с ним на концерты, она поняла, что музыкантов с подобными устремлениями тьма тьмущая и даже у самых талантливых тьма конкурентов. Ей была неприятна мысль, что Таннер останется прозябать в Нью-Проспекте, в то время как она будет заводить знакомства в Висконсине: ничего хорошего их отношениям это не сулило. Но будущее готовило ей две равновеликие возможности: либо блеск музыкального мира, либо привилегии колледжа, – и она была очень счастлива.

В пятницу перед Пальмовым воскресеньем Бекки возвращалась из школы с бешено бьющимся сердцем. Начались пасхальные каникулы: час ее падения близок. Они с Таннером выбрали понедельник: в этот вечер все должно случиться. Ей хотелось приготовить ему на ужин что-нибудь особенное, европейское, возможно, сырное суфле, но, посоветовавшись с матерью (та хорошо готовила), Бекки остановилась на говядине по-бургундски. Бекки уже купила две длинные свечи на стол и отважилась взять в винной лавке бутылку красного “Мутон каде”. Чтобы вечер получился идеальным, одного секса мало.

Она вернулась в дом, который освобождали для них с Таннером. Отец ушел в Первую реформатскую, собранная сумка Перри ждала у двери. О матери напоминала лишь записка, в которой та просила Бекки отвезти Перри в церковь. Наверху Джадсон укладывал чемодан для поездки в Диснейленд. Где Перри, не знал. Бекки вышла на кухню, из подвала донесся глухой лязг. Она открыла дверь подвала, вгляделась в полумрак.

– Перри!

Ответа не было. Бекки включила свет, спустилась по лестнице. Из дальнего угла подвала, где стоял отопительный котел, послышалось странное сопение и снова железный лязг.

– Перри, ты готов?

– Да, готов, неужели нельзя человеку побыть одному?

– Если ты хочешь, чтобы я отвезла тебя к церкви, тогда собирайся.

Он неспешно вышел из-за котла.

– Готов.

– Что ты тут делал?

– Этот вопрос уместнее задать тебе. Ты же создание света. Так почему не сияешь в том мире, где обитаешь?

Он прошел мимо нее, поднялся по лестнице. Травкой от него не пахло, но Бекки подумала, что он, возможно, опять принимает наркотики. В Рождество ее даже тешила новизна их “дружбы”, но надолго ее не хватило. И с тех пор как Бекки добавила в свой график еще одну смену в “Роще”, чтобы подзаработать денег на Европу, они с Перри почти не общались.

Выбравшись из подвала, она увидела, что он волочет сумку в ванную.

– Что ты делаешь?

– Будь так добра, сестрица, дай мне минутку побыть одному. Окажи мне такую любезность.

Он запер за собой дверь.

– Слушай, ты какой-то странный, – сказала она через дверь. – У тебя все в порядке?

Она слышала, как он засопел, как взвизгнула молния сумки.

– Если ты опять принимаешь наркотики, – продолжала она, – так и скажи. Помнишь, что мы говорили: нельзя отворачиваться друг от друга. Я тебе не враг.

Признания не последовало. Позади нее, на кухне, зазвонил телефон.

Бекки думала, это Джинни Кросс, но это оказался Гиг Бенедетти: он попросил позвать Бекки. Она и не знала, что у Гига есть ее номер.

– Это Бекки.

– Ха, я тебя не узнал. Как поживает наша красавица?

– Хорошо поживает, спасибо.

– Есть минутка?

– Вообще-то было бы лучше, если бы вы перезвонили позже.

– Я вот чего звоню: Таннер сказал, что едет с тобой в Европу. Ты это знала? Знала и молчала?

У нее сжалось сердце. Получается, она предала их особое взаимопонимание.

– Я говорил с ним сегодня утром, – продолжал Гиг. – Я тут жопу рву, договариваюсь о выступлениях в сети “Холидей инн” – и что же слышу? Что он бросает группу и едет с тобой в Данию!

– Ну… да.

– Ты хотя бы понимаешь, что с профессиональной точки зрения Европа – это помойка? Ты хотя бы догадываешься, почему эти датчане так обрадовались, что он собирается в этот Орхуй? Да потому что любой музыкант, у которого в голове есть хотя бы пара извилин, сечет, что это пустая трата времени! Я думал, мы с тобой на одной волне!