— Государь-император! — обратился ко мне Лука Латрыга, только что подошедший к оцепленному периметру.

Пусть в Кремле, и на тренировке со своими же охранниками, но одна смена тренируется, а вторая, бдит, работает. Подходить ко мне ближе, чем на десять метров без на то моего позволения можно только патриарху… и пока все. Ксении еще нельзя. А близкой прислуге, можно, но после проверки. И, может, эти меры чрезмерные, но они несут профилактическую составляющую. Будут видеть все вокруг, как меня охраняют, не станут мыслить о покушении.

— Пропустите! — сказал я, и Лука, мой секретарь, протиснулся через заслон из охранников. — Ну, что?

— Захар Петрович прибыл со старцем Иовом, да вестовой прискакал с тем, что до вечера прибудут ляхи великовельможные, что в Ярославле томились, — сообщил Лука и я, естественно, пошел работать.

За государственными делами не получится и хорошую форму набрать.

Быстро обмывшись в бочке с водой, накинув свежую рубаху, что подала моя служанка Лянка, я поспешил в кабинет, возле которого, по словам Луки, уже должен ожидать Иов.

И, действительно, как-то получалась избыточная концентрация патриархов на один квадратный метр. Игнатий стоял чуть поодаль, Иов же, несмотря на свою слепоту и старость, выглядел более величественно, чем все собравшиеся.

— Государь, — ко мне подошел, после разрешения от охраны, Захарий Ляпунов. — Старец вельми грозный. Я не стал страшить его смертью, пустое то, не забоится, а упрется и вовсе.

Захарий Петрович в очередной раз продемонстрировал гибкость и разумный подход. Что ж, пару очков Грифиндору… Ляпунову.

— Владыко! — обратился я к Иову, но среагировал Игнатий чуть подался вперед.

— Сложно, когда много тех, кто должен быть один? — сказал Иов, как будто увидев мою неловкость. А увидеть он не мог, полностью старик ослеп.

— От того, Владыко и смиренно прошу те… — начал я объяснять, но был перебит.

— Я тут от того, кабы услышать тебя, — говорил первый русский патриарх. — Был у меня Гришка… смышленый, но съедали его мысли о грехопадении. То Федор Никитич Романов просил за отрока [Григорий Отрепьев, скорее всего, был знаком с Романовыми, Отрепьевы владели землей рядом с Романовыми]. Разумник был, токмо грызли его бесы. Твой голос схож с его, грубее токмо, у того звенящий был, словно у девы.

Штирлиц еще никогда так не был близок к провалу. Сердце стучало, как никогда, не аллегорично, действительно, ранее даже в критической ситуации, я так не волновался. Глупость, ошибку я совершил, когда решил в преемственность патриархов поиграть. Но волю в кулак и ни как не показывать волнения.

— Вот и Шуйский меня называл Гришкой Отрепьевым. Ну коли я был бы им, так признали бы. Он же с тобой был, когда ты сиживал и на Боярской Думе? Признали бы, многие его видали, — я старался говорить ровно, несмотря на сердцебиение.

У Агаты Кристи в одной из книг вычитал, что тот, кто оправдывается, обвиняет себя. И сейчас я оправдывался?

— Кабы узреть тебя, так и сказал бы. Но все ж иной ты, речешь не так, — Иов задумался. — Где Ксения?

— Кликни царевну! — повелел я одному из охранников.

— Царевну? Пошто ты стращаешь деву, лести и ласки ей даешь, надежды, опосля изнов бросишь? Мало она терпела? — нравоучительно говорил Иов.

Мне нравился старец. От него веяло мощью, мудростью, верностью. Он остается верен той семье, которой служил, или вместе с которой служил. Мне и Борис, как правитель, симпатичен. Много он начинаний разумных ввел, да только мало успел, помер. И в смерти первого выбранного царя, если не считать призванного конунга Рюрика, много вопросов. Какая была бы Русь, если бы Годуновы правили? Уверен, что сильнее. По крайней мере, Смуты и упадка не случилось бы.

— Отче! — в кабинет зашла Ксения и ее глубокие, карие глаза сразу же увлажнились. — Как ты, по здорову ли?

— Какое здоровье Дочка? Господь все не прибирает, не знамо для чего еще живу. Вот тебя услышал, — на старческом лице появилось подобие улыбки. — Забижает тать-сластолюбец?

— Выйти всем! Владыко Игнатий, такоже прошу, выйди! — сказал я, выпроваживая всех.

Старик сейчас так уронит своими словами мой авторитет, что придется сменить или убить всех слышащих оскорбления.

— Владыко, он не забижает. Уже не забижает, — сказала Ксения и сверкнула на меня глазами.

Вот как получается у женщин так смотреть? Это природное? Еще неандерталки такими взглядами соблазняли своих неандертальцев?

— Что? Жалеешь татя? — говорил Иов, как будто меня рядом не было.

И не угрожать же ему, да и отправить обратно в Старицу смогу в любой момент. Было у меня уважение к Иову, человек он, как говорят, со стержнем. Я всегда таких уважал, кто за свои принципы и идеалы стоит до конца. Не всегда понимал этих людей, но уважал. Так что потерпим.