Ксения не отвечала, а мне было любопытно, жалеет или нет.

— Вот и молчи, девка. А то прознает, что жалеешь его… а он тать и есть, — сказал старец, чуть повернулся, уже обращаясь ко мне. — Сделаю все, что просишь, но крест при Игнатии поцелуешь и на иконе поклянешься, что зла более Ксении Борисовне не учинишь.

— Нет! — решительно сказал я.

— Отчего отказался, зло задумал? — спросил Иов.

— Нет, Владыко, токмо не пристало мне клятвы такие давать. Я решил уже венчаться с Ксенией, остальное, как сложится жизнь, — сказал я, уже намереваясь вызвать Захария Ляпунова и дать тому поручение, чтобы у старика до конца его дней не было ни в чем нужды, несмотря на то, что он мне не помощник.

— Не, точно ты не Гришка, голос его, но ты не он. Тот бы и крест целовал, абы токмо свое заполучить, — сказал Иов.

— Так и я, Владыко, готов, абы дело спорилось, любую лжу говорить, — признался я.

— Любую, да не всю и не всем. Мне не лжешь. Говори, чего хочешь от меня! — сказал старик, приобняв Ксению, которая тихо плакала на груди рослого, но уже терявшего стати, сгорбленного старика.

— Лука! — выкрикнул я секретарю. — Ляхи приедут, посели их в Кремле, но охрану приставь, неча ходить, да гулять. И чай принеси, да снеди. Отобедаем втроем.

— А и то дело, Димитрий Иоаннович, отобедать, — сказал пока еще патриарх, но резко посерьезнел и сменил тему. — Кабы за седмицу невинноубиенного Федора Борисовича, да Марию перехоронили, яко царственных. На том стоять буду!

— Отче, то уже завтра сдеятся, — сказала Ксения.

— Вот и добре. А ты, дочка, прощай. Тяжко жить с камнем на сердце. Бог даст, жить еще будешь долго и мужней женой, — говорил Иов, поглаживая Ксению по голове.

На следующий день, Иов принимал участие в церемонии перезахоронения тел брата и матери Ксении. Моя будущая жена рыдала так, что я начал беспокоится за ребенка.

Чуть позже, бирючи уже кричали вести по Москве, что я собираюсь венчаться на Ксении Борисовне, что признал я того ребенка, что она носит, своим, что патриарх Иов признал постриг девицы Ксении не каноничным, сделанным с нарушениями. По Москве разбрелись люди, чтобы послушать общественное мнение от новостей, да мне доложить. Всяко новостей много и они неоднозначные.

Ну а после мы поехали в Троице-Сергиеву лавру, что бы там, при скоплении людей, Иов отрекся от патриаршества и утвердил решение о возведении в патриархи Игнатия. Был при этом и Гермоген, которому я, не лично, а через посыльных, предложил стать Новгородским митрополитом или Тобольским, на выбор. Правда и выбора у него не было. Он не поклонился мне, спесь проявлял. Потому завтра уже не будет деятеля в Москве, а в Сибири появится на одного священника больше.

Глава 3

Варшава

12 августа 1606

— Скажите, Петр, вот отчего так складывается, что при моем дворе умеют работать только иезуиты и шведы с имперцами? Меня шляхта обвиняет в том, что я приблизил иностранцев и вас, иезуитов, но никак не великовельможное панство, — сокрушался Сигизмунд III Ваза.

— Это лень, Ваше Величество и шляхетский гонор. Быть рядом с Вами хотят многие, может и все, но нет тех, кто готов служить, лишь все считают, что могут советовать, — отвечал иезуит Петр Скарга, один из представителей Ордена Иезуитов при дворе короля.

— Вы вновь подменяете понятия и играете словами? Больше советов, чем я слышу от иезуитов, мне никто не дает. Но вы, конечно, скажете, что иезуиты слуги, как и все остальные, лишь следует единственно правильным путем для достижения всеобщего блага, — король злился.

— Ваше Величество, вы сказали многим лучше, чем это сделал я, — Скарга улыбнулся.

Сигизмунд действовал по наущению иезуитов и сейчас он оказался в сложнейшей ситуации: с одной стороны, все еще незаконченная война со Швецией, где у Сигизмунда вероломно отобрали корону, с другой, рокош Зебжидовского. Казалось, что для короля более чем достаточно испытаний. Но нет же, приходит письмо с угрозами от лжеца, который уселся на русский трон.

Королю Речи Посполитой докладывали, Димитрий Иванович, тот, которого сместили, чуть не убили, но он вновь взял Москву, никак не может быть сыном Ивана Мучителя. Кто он такой, на самом деле, так же не знали, а выпытывать правду от фигуры, столь удобной для Речи Посполитой и лично Сигизмунда, было не с руки. По манере держаться и по образованию, вполне царственный, но и достаточно, главное, чтобы ему, Сигизмунду, было выгодно существование этого человека.

В конце концов, кто бы он ни был, у короля замаячила реальная возможность заполучить собственный домен на пока еще московитских землях. Своя, коронная земля — это независимость и приведение к покорности депутаций Сейма.

— Читайте сей опус безумца! — потребовал Сигизмунд, передавая письмо от русского царя Петру Скарге.

Лицо иезуита внешне было спокойным, без лишней мимики, но внутренне Скарга, писатель, книгопечатник, но, прежде всего, иезуит, негодовал.

— Ну? — нетерпеливо спросил король, начиная свои традиционные нервозные хождения, выписывая затейливые виражи между мебелью в королевском кабинете.

Петр Скарга молчал, думал. Иезуит некогда достаточно плотно работал с тем, кто объявил себя сыном русского царя. То, как именно написано письмо, формулировка, уверенность и решительность в поступках, лишь намек на возможные переговоры, но требования уступок прежде, чем начать вообще общение. Что это? Блеф? Так с польским королем не спел общаться даже Иван Мучитель, может и лаял в своем кругу, но в письмах оставался более вежливым. А этот… католик, что возомнил себя православным государем!..