Мы молча ждали. В кабинет вошла симпатичная девушка с большим конвертом, который она положила на стол перед Маком. На ней было голубое платье и голубые туфли на высоком каблуке. Светлые с блеском мягкие волосы. У меня не было оснований смотреть на нее свысока. Она наверняка отлично обучена — это мне было известно, так как все они тут получают отличную подготовку, — и, имея доступ к секретной информации, она постоянно носила с собой где-то в одежде крохотную капсулу. Когда-нибудь ей придется проглотить эту капсулу или, что хуже, у нее на это не хватит времени. Но такой день для нее пока что не настал.

Она одарила меня улыбкой, вытащила кассету из установленного в письменном столе Мака магнитофона и, ни слова не говоря, вышла из кабинета. Мак раскрыл конверт, выудил оттуда толстую пачку фотографий и передал мне. Я взял их и стал рассматривать. Вы не поверите, сколько же на свете существует немцев со шрамами на лице. Похоже, в этой пачке было представлено большинство из них.

Перебрав почти все фотографии, я понял, что Мак уже нетерпеливо ерзает в своем кресле. И вдруг с глянцевого квадрата фотобумаги на меня воззрился человек в шлеме-“джунглевке”: суровое непроницаемое выражение лица, какое бывает у профессиональных военных, позирующих для официального снимка. Эта фотография была сделана фотографом вермахта. Человек был в генеральской форме, и его генеральская форма сразу все расставила по местам.

— Фон Закс, — сказал я, даже не глядя на подпись под фотографией. — Генрих фон Закс. — Я бросил взгляд на Мака. — Вы знали?

— Я был почти уверен после того, как ты его описал. Но я хотел, чтобы ты его сам опознал. Ну, вспомнил?

— Конечно, сэр. Теперь, после поимки Эйхмана, он переместился на строку выше в списке разыскиваемых нацистских преступников.

— Правильно. Разница только в том, что, когда поймали Эйхмана, он уже давно был не у дел и просто скрывался, пытаясь спасти свою шкуру. А фон Закс птица совсем другого полета.

— Это уж точно, — согласился я, разглядывая довольно красивое лицо со шрамом. Лицо, которое я поймал в оптический прицел своего дальнобойного ружья, было старше и мрачнее, но кто из нас не постарел и не помрачнел за эти долгие годы? Наверное, он считал себя патриотом — тогда. Да и сейчас считает. Может, он и в самом деле патриот. Да только он выбрал довольно-таки мерзкий способ это доказать. Он у них какое-то время возглавлял службу ликвидации в концлагере: ему дали это назначение, чтобы он не потерял форму. Но в конце концов им пришлось вернуть его в командный состав. Как военный специалист, он был, наверное, очень толковый парень — такого солдата любой армии не грех было бы иметь, если, конечно, закрыть глаза на то, что его победы приправлены толикой зверств. Впрочем, насколько я помню, это не вызывало у герра Гитлера бессонницы.

— Его зверства интересуют нас лишь постольку поскольку, — заметил Мак довольно-таки ворчливо. И я вспомнил, что он придерживался теории, согласно которой мы являемся организацией практической — или тактической, — так что меч возмездия отсутствует в нашем арсенале. Он бы никогда не согласился послать на задание агента, которому вменялось бы убить человека только за то, что тот был мразью — возможно, потому, что когда встаешь на такой путь, очень трудно вовремя остановиться. — И, тем не менее, жаль, что ты промахнулся, стреляя в фон Закса.

Я взглянул на него, аккуратно положил перед ним стопку фотографий и отошел к окну.

— Виноват, сэр, недоглядел. В следующий раз я уложу всех, кто окажется у меня в поле зрения — вдруг среди них окажется кто-то, кого кому-то требуется убрать.

— Эрик!

— Кроме того, — продолжал я резко, — обязуюсь иметь при себе достаточное количество взрывчатого вещества, чтобы взорвать любой военный объект, который кому-либо понадобится уничтожить. Сожалею, что я так схалтурил, сэр. Мне очень жаль, что я всего-то лишь ликвидировал человека, которого был послан ликвидировать. Если вы дадите мне еще один шанс, сэр, обещаю, что такого больше не повторится.

— Сядь, Эрик; — сказал он.

— Скажите мне только одну вещь, — попросил я. — Остался там еще кто-нибудь или что-нибудь, что я по собственной оплошности забыл уничтожить? Я бы хотел получить все причитающиеся мне выговоры в одном пакете.

— Это не выговор, — возразил Мак. Под его пристальным взглядом я сел на стул. — Как твоя нога?

— Нормально. Немного не гнется — вот и все. Этот чертов Химинес взял такой бешеный темп на марше! А на обратном пути я помогал им выносить мусор. Я как последний дурак выбросил все, что только можно, из своего рюкзака, ну и, конечно, сразу стал кандидатом в носильщики. У меня до сих пор мозоли не сошли с ладоней. Если это не выговор, тогда что?

— Я же просто сказал: жаль, что ты промахнулся, — примирительно сказал Мак. — Потому что, боюсь, тебе придется исправить эту ошибку. Нас попросили разобраться с фон Заксом. У меня был на примете другой агент для выполнения этого задания, но он в жизни не видел Закса собственными глазами. А ты видел — там.

— Мне было бы полезно все это узнать до того, как я поймал его рожу в прицел. И к тому же, сэр, не хочу, чтобы меня обвинили в какой-то ошибке, хотя просили только пострелять и наделать побольше шума.