Не сказать, что все это нанесло полькой армии огромный урон, но поляки остановились. И задумались…

А пока они думали, на русской стороне фронта нарыли еще окопов, блиндажей понаставили. Разместили еще три подошедших полка забайкальцев и, послав в совершенно нецензурной форме командующего Западного фронта, посадили в окопы и почти пять тысяч красноармейцев, командовать которыми было поручено уже Владимиру Михайловичу Гиттису. Понятно, что он командовал не в одиночку, так как Каменев все же «проникся» и позволил ему взять с собой «для согласования» и два десятка других «краскомов». И здесь польское наступление остановилось.

А южнее уже десять полков забайкальцев объяснили полякам, что Брест — это исконно русский город. То есть город они брать не стали, а просто окружили, перерезав все линии снабжения — ровно так же, как это проделывали «красные партизаны» в Забайкалье. Поляки попытались прорвать эту блокаду, чем воспользовался командующий Юго-Западным фронтом Егоров, который (при некоторой помощи еще трех забайкальских полков) взял Львов.

Британцы, почувствовав, что ситуация снова меняется явно не в пользу поляков, опять предложили учинить мирные переговоры — и советское правительство под скрежет зубовный это предложение приняло. Сначала было объявлено «временное перемирие», прекратившее стрельбу двадцать пятого августа, а сами переговоры — после примерно недельного согласования различных вариантов — состоялись в Риге. И седьмого сентября был подписан мирный договор. В котором граница между странами проходила в основном по «линии Керзона» — за исключением Белостокского уезда и Львовской губернии, стороны поклялись больше «не нападать друг на друга» и «поощрять взаимную торговлю». Кое-кто в Москве таким результатом был очень сильно недоволен, а кое-кто — еще сильнее недоволен тем, что произошло в процессе остановки польского наступления.

Кое-кто из «партийцев», хотя пока еще все же «высшие партийные деятели» до «забайкльца» не снизошли, и Никодай Павлович снова разговаривал с руководством столицы. Ну как разговаривал: общался. Товарищ Каменев просто пылал яростью, задавая Николаю Павловичу вопросы, которые в целом можно было отнести к риторическим:

— Объясните, по какой причине вы расстреляли весь состав Польревкома?!

— Так они сами об этом попросили, причем весьма настойчиво.

— Как попросили…

— Обыкновенно. Вы же отдали приказ, причем совершенно однозначный, что к нашим солдатам и офицерам никакой агрессии не проявлять. А они вот проявили, причем в совершенно нецензурной форме…

— То есть как это «в нецензурной»?

— За револьверы хвататься начали и даже стрелять попытались. Я же предупреждал: у нас такие действия наказываются, причем по обычаям предков наказываются смертью. Ну да пес с ними, сдохли так сдохли. Поляков-то мы в русскую землю не пустили!

— Вы не совсем понимаете, что вы наделали…

— Это, похоже, вы не совсем понимаете. Посему считаю должным кое-что объяснить. Главный тамошний поляк мало что учился вместе с Пилсудским, так еще и поклялся «освободить землю польскую от москалей». А сам Пилсудский о нем публично говорил, что он «никогда не нарушал обещаний, данных польскому народу». Вам газетки с этими словами занести или сами их разыщите? Так вот, благодаря в том числе и ему поляки узнавали о ваших военных планах раньше, чем командиры Красной армии. Главный партиец уже готовился к пропаганде польских идей на территориях, которые Пилсудский уже считал территорией Польши. Фактически он уже приступил к созданию польской коммунистической, но строго антироссийской партии. Прочие не лучше, так что для вашего же спокойствия лучше этот вопрос пока не поднимать. Потому что если… когда вы узнаете, кто эту шайку здесь покрывал, то… в общем, до вечера такого дня вы просто не доживете.

— Но вы же скажете…

— А вы хотите не дожить до сегодняшнего вечера?

— Нет.

— Вот и отлично. Я сегодня все же отъеду в Белосток, там нужно наши уже государственные органы наладить. А вы тем временем… да, кстати, если Ильич ваш снова поднимет вопрос о паровозах, то передайте ему, что Забайкальская республика готова поставить до двух тысяч паровозов в течение года, причем по цене не свыше пятидесяти пяти тысяч рублей за каждый. А если он вас не послушает… да, хотел спросить, но все забывал: вы не нашли, куда делся этот ваш паровозный гений? Он мне кое-что пообещал, но я его уже третью неделю нигде застать не могу…

В Белостоке у Николая Павловича дома не было, там когда-то жила его несчастная супруга. И в доме тестя он и бывал-то лишь пару раз — но что-то, спрятанное в глубине души, его туда тянуло. И, приехав в город, он первым делом направился к дому своей жены. Но подойдя, увидел, что там живут какие-то люди, причем, судя по одежде, к семье полковника Рукавишникова ну никак не относящиеся.

Несмотря на войну и шастающие туда-сюда войска в городской управе бюрократия работала прекрасно и уже через полчаса Николай Павлович получил полную информацию и о нынешних хозяевах особняка, и даже о том, как они хозяевами стали. А затем в сопровождении четырех своих помощников-бурят и полковника Малинина, который сейчас везде сопровождал его, видя, что Андреев находится в каком-то непонятном настроении, вернулся и вошел в этот старый дом.

— Кто ви такой и што вам таки надо? — заверещал пожилой нынешний его хозяин, но Николай Павлович молча ходил по дому и осматривал совершенно незнакомую обстановку. А затем, увидев большое зеркало, закрепленное на невысоком комодике (причем и рама, и комодик выглядели на удивление обшарпанными, даже одна дверца комодика отсутствовала) молчание прервал. И, указывая на зеркало рукой, первый раз за время осмотра обратился к суетящемуся под ногами мужчине:

— Откуда у вас это зеркало?

— Я купил его на рынке, перед войной еще купил.

— А что это за надпись? — он указал рукой на нацарапанные на боковой стенке комодика буквы З и Р.

— А вам что за дело? — попытался огрызнуться старик, но, увидев взгляд Николая Павловича, все же поспешил ответить:

— Это цифра «три» и латинская буква. Это моя третья дочь написала, когда маленькой еще была, ее Пнина зовут. Решила, что зеркало ей в приданое пойдет, вот и отметила.

— Этого мерзавца повесить на осине, — Николай Павлович повернулся к бурятам, — жидов сейчас же из дома вышвырнуть в чем есть, всё их барахло сжечь. Если они до темноты останутся в городе, тоже повесить.