Моё недоумение, злость и справедливая паника вылились в громкие крики.

Дверь палаты с силой распахнулась и ударилась об стену, издав жалобный стон. Легкой поступью низенькая медсестричка в белом халате подбежала ко мне, нагнувшись, пролепетала восторженным голосом:

– Вы очнулись! Прекрасно! Просто невероятно!
– Казалось, словно медсестра сейчас захлопает в ладоши от радости.
– Сию минуту я позову врача, не вздумайте никуда уходить!
– Да я как-то и не собирался...

Женщина резво покинула палату и через пару минут вернулась с... епископом! Черт бы его подрал! Епископ выглядел невероятно странно в медицинском одеянии... слишком нормально, непривычно.

– Где я? Что со мной? Где Любава? Что вы здесь делаете в таком виде?
– Вопросы лились из меня нескончаемым потоком. Они должны были прозвучать авторитетно и недовольно, но из-за хриплого, скрипящего голоса больше напоминали тоскливое мяуканье.

– Успокойтесь, молодой человек!
– Миролюбиво проговорил святой придурок, аккуратненько сложив руки за спиной и оглядывая меня заинтересованно, почти как лабораторную мышку.
– Вы пролежали в коме почти год, вам нельзя нервничать.

– Какая кома?
– Воскликнул, ужаснувшись.
– Я только вчера... был в другом месте.

– Молодой человек!
– Вновь повторил епископ и от тона его голоса я так сильно сжал зубы, что на секунду испугался за их сохранность.
– Ещё вчера я думал, что придётся отключать вас от аппарата жизнеобеспечения. Никто и предположить не мог, что вы очнетесь. Это просто чудо!
– Теперь и взрослый мужчина выглядел так, будто идея захлопать в ладошки кажется ему очаровательной.
– Вы никак не могли быть в другом месте. Скорее всего, это ваше подсознание выдаёт сны за реальность.
– Что он несёт? За идиота меня держит?!

Нужно бежать из этого безумного места. С Любавой под ручку, стремительно и не оглядываясь. Где ее черти носят? Молоточки в моей голове настойчиво стучали, не давая мне возможности сфокусироваться на мельтешащих мыслях о спасении, а взор епископа искрил таким пониманием и снисхождением, что это усиливало мучительную тошноту и давление в висках. Это невозможно было выдержать. Но я старался сохранить остатки вменяемости, старался остановить повторный крик, который рвался из горла.

Доктор что-то монотонно говорил, но я не слушал. Откинувшись на подушку, посмотрел в окно: светила луна, и снова нахлынули воспоминания. Её кроваво-красный свет, и мы с Любавой бежим в темноту леса. Поверить в слова доктора - настоящее, очевидно, непосильное испытание. Все, что он говорит - явный бред. Нужно еще проверить, кто из нас двоих в своем уме.

Почувствовав приближение медсестры, дернулся в сторону, но размеренный говор епископа остановил меня от спонтанных действий - укол в вену я принял достаточно смиренно.

Смотря на "врача", понимал, как мало, оказывается, я о нём знаю. На космическом корабле он дал мне жизнь, спас меня. Для чего, чтобы вогнать в пучину безумия? Позволил воссоединиться с Любавой, чтобы потом забрать её у меня и твердить нелепости о коме?

Только сейчас заметил, какой внимательный у него взгляд - исподлобья, как у хищной птицы. Хищность проявлялась не только в его глазах: движения были плавными, просчитанными, голос вкрадчивый и тихий. Я думал, что вампир хищник - нет, самый страшный хищник это человек, не знающий ни жалости, ни сострадания.

Я медленно начал проваливаться в тревожный сон, но реальность наших с Любавой путешествий не отпускала даже там. Мы сражались с викингами, убегали от пиратов, едва спаслись от инквизиторов, перехитрили китайскую мафию. Неужели всё это плод моего больного воображения?! Я ощутил поцелуй Любавы на губах, её гибкое тело, её гладкую кожу под своими пальцами - это не может быть выдумкой.

Не знаю, сколько я провалялся в беспокойном забытье, но проснулся, ещё окончательно не придя в сознание. Вскочил с немыслимой для себя скоростью, ясно понимая, что не имею ни малейшего желания находиться в грязном помещении, пропахшем медикаментами. А все, что в действительности хочу - оказаться рядом с Любавой, услышать ее переливающийся звонким ручейком смех и блестящие весельем глаза. Отчаянным ударом ноги в дверь, распахнул её, сорвав с петель. Мне всё равно, что схватят и снова что-то вколют. Я просто обязан убедиться в том, что Любава в порядке.

Не обращая внимания на нестерпимую боль во всем теле, бегал по коридорам, как самый настоящий псих, коим себя нисколько не чувствовал, заглядывал в каждую дверь и с сожалением понимал безуспешность своих попыток.

Взбалмошная медсестричка, парализованная страхом, тряслась и прижималась к стене. Епископ же сперва стоял спокойно, покровительственно изгибая густую бровь, затем ласковым движением двух пальцев подозвал к себе санитаров, готовых по его приказу меня успокоить. В бешенстве я начал расшвыривать медикаменты, стоящие на тележках. Смотря, как они вдребезги разбиваются о каменную плитку пола, я в полной мере ощутил безысходность своего положения. Это проигрыш. Я проиграл.

Звуки приближающихся медработников заглушают биение моего сердца. Они профессионалы. И знают как усмирить... буйнопомешанного?

Я начал собирать с пола осколки от бутыльков и приставил к своему запястью.

– Не подходите или я за себя не ручаюсь, - мой взгляд метался от епископа к санитарам. Я был на грани. А вот он казался невозмутимым, словно читает очередную книгу по психологии, в которой нет ничего интересного.

Я не сдержался, в последней попытке сделать хоть что-то подскочил к нему - епископ никак не отреагировал. Но в тот момент, когда мои руки почти касаются его шеи, на долю мгновения я оказываюсь в воздухе, затем падаю на пол. Я в замешательстве, совершенно потерялся в пространстве. Попытался отползти, но в голове ярко мигала отрезвляющая мысль - это бессмысленно, я уже проиграл. Но воля к свободе, к Любаве, заставляла меня кусаться и царапаться, стараясь отпихнуть от себя санитаров. Они в считанные минуты скрутили меня и поставили на ноги.