– Финиш.

Когда они вышли в Рудник, Надька вдруг ухватила его за куртку, прильнула к груди и беззвучно заплакала.

***

Крутя руль буханки, Илья чувствовал, как внутренности в животе будто покрываются ледяной коркой. Это было неправильно, какой бы сволочью ни был Осташ. И вся Дупликация – неправильная, враждебная. Ее не должно быть.

– А? Что? Кого не должно быть? – отозвалась Надька, и он понял, что произнес это вслух.

Он высадил ее около дома, отмахнулся на предложение зайти и порулил к пятиэтажке Осташа. Зашел в подъезд, потоптался на площадке перед дверью – ключ остался в его куртке перед трубой-мясорубкой. Ни на что не надеясь, несмело позвал вполголоса:

– Кис-кис-кис…

Сверху донесся еле слышный шорох, и он увидел, как меж прутьев лестничной ограды просунул грязную морду худой рыжий кот.

– Пойдешь со мной? – Илья распахнул куртку и протянул руки к коту, думая, что тот непременно шарахнется. Но рыжий спокойно устроился у него на груди, уцепившись когтями за свитер, и весь путь до дома тихо и довольно тарахтел, распространяя по кабине тошнотворный подвальный запах.

Не заходя домой, он позвонил в квартиру тети Вали, и, когда она открыла, расстегнул молнию и показал кота.

– Теть Валь, возьмите, а… У него хозяин погиб.

Старуха покачала головой:

– Господи, грязный как прах… Ну, давай сюда своего задрыгу.

Дома Илья вынул было бутылку коньяка, налил в рюмку, но вдруг отодвинул и поставил на плиту чайник. Ему надоело бесконечно пьянство, надоело тошное мутное чувство, сотканное из вины и вечной неприкаянности. И самое плохое – ему не к кому было с этим пойти. Только сейчас он понял, что сбежав от матери и нереспектабельного брата, которого стоило стыдиться, он не приобрел ничего. Была карьера в Москве, была красивая эффектная жена, дизайнерская квартира и загородный дом, были такие же друзья, знакомством с которыми можно было даже похвастать, но ничего из этого не имело никакого веса здесь, в Воркуте. Здесь была только кругленькая Надька с ее потекшим глазом и давно потускневшие воспоминания о брате. Илья вдруг осознал, что даже не знает, как брат выглядит сейчас. Вовка звонил ему сразу после освобождения, и в трубке было слышно, как он немного шепелявит – наверное, лишился зуба…

Илья прошелся по комнате, открыл дверцы шкафа – пара свитеров, старомодная синтетическая водолазка, такие сто лет не носят. Скомканное засаленное одеяло на дне, и тут же почему-то – пара пустых пыльных пузырьков корвалола. Он направился на кухню, поставил кастрюльку с водой на плиту, вынул пачку пельменей с нарисованной ложкой с глазами и зубастым ртом-улыбкой.

Он ел пельмени, щедро политые майонезом – Кира непременно сделала бы ему замечание. Майонез, фи как нездорово и пошло... Илью не отпускало чувство какой-то неправильности, что-то скребло внутри и мешало свободно думать. Майонез, бутылочки корвалола, одеяло комом… Он вдруг подскочил, бросил ложку и схватил телефон.

– Надь, нам надо идти на второй уровень!

– Зачем? – растерянно произнесла она. – Ты же купил ключ у Осташа.

– На первом уровне я получил кнопку, на третьем – эту круглую хреновину типа часов или таймера. Кнопку приносили многие, но никто не знает, к чему она и зачем нужна. Часы наверняка получил только я - никто ведь не спускался на нижний этаж! На втором уровне должно быть тоже что-то, какой-то артефакт. Я уверен, это все пригодится в комнате мертвеца. Я думаю, никто не вернулся оттуда, потому что никто не брал с собой этих предметов.

Надька помолчала несколько секунд и решительно сказал:

– Ну что ж… Значит, идем на второй.

– Ты подумай еще, ладно? Неизвестно, куда придется сунуться за этой штукой.

– Я иду в любом случае, - отрезала Надька.

***

Илья сунул в пакет щетку для мусора, которую нашел под раковиной, тряпку и бутылку водки. Вызвал такси машину и велел веселому румяному таксисту отвезти его на кладбище. Маму похоронили недалеко от входа, в старой ограде вместе с бабушкой и отцом, и плутать долго не пришлось, хотя оградки засыпало почти полностью. Кладбище вообще унылое место, а кладбище в полярной тундре – унылое вдвойне. Ровная гладь чистого снежка, беспощадный ветер, частокол высоких палок с табличками «мама», «батя», «брат». Илья руками раскопал скамейку и мамино надгробие – самое простое, металлическое, оно облезло и начало ржаветь, а фотография расплылась в белесой мути. Обмел памятник щеткой, протер тряпкой. Бабушкин и отцов он трогать не стал – не хотел, чтобы воспоминания захлестнули, задушили его. Илья сорвал голову бутылке, дзинькнул стеклом о железный бок памятника:

– Здравствуй, мама.

Он хотел сказать «прости», но тут же разозлился сам на себя. Какая-то дешевая мелодрама. Мать и не обижалась на него никогда, она гордилась - сын-то вон, ого-го… И всем рассказывала: старший у нее – молодец, высоко взлетел. Расстраивалась только, что детишек нет. Нечего ей прощать ему.

Илья сделал глоток, запоздало спохватился - не взял закуси. Сгреб немного снежка с оградки, сунул в полыхающий рот. Он не знал, что делать дальше. Что делают на кладбищах? Разговаривают с покойными? Ну и что ему сказать? Вот, машину поменял, загородный дом купил, филиал скоро в Подмосковье откроется? Черт, какая все-таки херня… Потоптался, примостился на скамейку, ощущая, как холод впивается в ягодицы.

– Тут у вас кто..? – раздался голос сзади, и Илья чуть не подскочил.

Обернулся – пожилой крепкий мужик с аккуратно подстриженной седой бородой в кожаной шапке с норковой опушкой.

– Кто у вас, говорю..?

– Мать… - сипло ответил Илья.

– Я вот тоже к своим приехал. Я сам вообще из Краснодарского края.

Мужик шагнул в сугроб за оградку, покосился на бутылку.

– Давно уехали? – спросил Илья, задавливая раздражение. Чесать языком со случайным прохожим ему совсем не хотелось.