– Да как все, в девяностые. Как обжился на юге, уговаривал мать ко мне переехать – у меня там дом хороший, хозяйство. Море в часе езды. Говорю ей, приезжай, сколько можно… Нет тут будущего. Уезжают все, дома гниют, все мертвеет. А она – «нет, вон школу из окна видно, в которой я тридцать лет проработала, как подумаю, сердце сжимается». Так и не уговорил я ее… Так и осталась навсегда в этих снегах.

– Да уж… - протянул Илья. – Я сам из Москвы. Ловить тут, конечно, нечего.

– Нечего, - кивнул мужик. – Только знаешь, не снится мне никогда ни море, ни сад мой абрикосовый. А тундра эта… Часто. Как вот это, а? Приехал, в гостинице остановился – дом наш давно расселен, окон нет. Поднялся на свой этаж, ключ ведь даже хранил, а не понадобился ключ-то, двери выбиты давно. Пианино в моей комнате представляешь ведь, так и осталось! Ну, развалилось, конечно… Книги кучей на полу, я забрал одну, вот, «Чук и Гек».

Мужик полез за пазуху и вытащил выцветшую, с покоробившейся обложкой книжку.

– И вот прямо за душу взяло, веришь… Ключ я там в квартире и оставил. И вот понимаю умом-то, что правильно я уехал, дети мои в нормальном климате выросли, не в этой мерзлой пустой тундре, а на море, среди зелени и чистого воздуха, без чадящих труб с шахты. А все равно... Не все, видать, умом-то можно объяснить. Да. Извините. Простите, прощайте.

Мужик, так и не представившись, пожал ему руку, вытер влагу с глаз и полез по сугробам. И Илье вдруг стало легко и как будто все понятно – наверное, если посмотреть глазами жены, да любыми глазами! – он творит полную ерунду, рискуя жизнью, цепляясь за ничтожный шанс найти своего сидевшего брата-алкоголика. Наверное. Но это было точно правильным и единственно верным решением. Потому что не все можно объяснить умом.

Воркута, как пробный камень, испытывала, давила, пыталась сломать. И в этом рождалась какая-то особая истина, особенная сила.

Когда Илья подъехал на такси к Надькиному дому, то не сразу понял, что в ней изменилось – она стала как-то ярче, привлекательней. Потом до него дошло, что она подвела свой единственный здоровый глаз и даже накрасила губы. Илья улыбнулся в сторону, но от этого ему стало теплее на душе.

Он прошерстил группы по Дупликации – вход на второй уровень находился в самом обычном работающем детском саду. Надька с Ильей свободно прошли на детсадовский дворик, отыскали дверцу какой-то подсобки в цоколе. Ключ вставлялся не в скважину, а в дырку на створке.

Хотя в сетевых обрывках, в том, что он успел захватить из чатов и закрытых групп, было достаточно подробное описание второго уровня, увиденное все равно нехорошо поразило Илью. Перед ним и Надей открылось хмурой серости нависшее, разбухшее небо и пожухлый желтый луг, по которому змеилась дорожка из деревянных плашек. В спутанной траве - россыпь мусора из вкраплений бычков, битых бутылок и мятых стаканчиков вперемешку с собачьим дерьмом. Вдалеке виднелось колесо обозрения и тонкие силуэты каких-то каруселей, и именно в том направлении вели указатели-стрелки, расставленные вдоль тропинки.

– Не сходить с дорожки, - пробормотала Надя и ступила на соломенного цвета деревянное полотно.

Илья шагал по деревяшкам, и в голове все пыталось всплыть какое-то смутное воспоминание, которое он все не мог ухватить за кончик. «И грянул гром», Рей Бредбери», - вдруг осенило его.

– Помнишь, тот рассказ у Бредбери, где героям нельзя было сходить с тропинки?

– Ага, - рассеянно ответила Надька, крутя во все стороны головой. – Они все-таки сошли, наступили на бабочку и весь мир полетел к чертям. Ну, в нашем случае мир мы не прикончим, а просто сдохнем сами.

– Даже не знаю, радоваться этому или нет, - усмехнулся Илья.

На их пути встала детская площадка – железные, с давно сошедшей краской, качельки, песочница с игрушечными ветряками в виде ромашек из пластиковых тарелок, крошечный домик на курьих ножках. Последний указатель торчал прямо у входа в выцветшую пластиковую трубу длиной всего около пяти метров. Просто еще один аттракцион для малышей, короткий пластиковый рукав, делающий один поворот вправо.

– А обойти эту срань нельзя? – спросила Надька. – Я боюсь закрытых пространств… У меня эта… Клаустрофобия.

– В группах по 2-му уровню писали, что нельзя, - покачал головой Илья. – И дорожка прерывается около входа, видишь…

– Вижу, - вздохнула Надька. – Ну, полезли.

– Подожди, - взял ее за рукав Илья. – Помнишь, что писали про эту трубу? Что бы ты там ни услышала – ползи медленно вперед. Только медленно и только вперед, поняла?

– Я помню, - кивнула Надька.

Илья нагнулся и забрался в трубу на четвереньках первым, за ним, кряхтя и сопя, полезла Надька. Тонкий пластик пропускал немного света, чему Илья был очень рад - ведь Дупликация не пропускала никакие механизмы, и фонарика им не видать как своих ушей. Он пополз по скользкому пластику и только через минуту понял, что не видит выхода. Там всего пять метров, они должны были уже достичь противоположного конца, тем более тот изгиб они уже миновали. Надька сзади спросила:

– Там свет в конце туннеля видно? Что-то долго ползем.

– Пока нет.

Илья увидел поворот налево и чертыхнулся. Сраная дупликация, опять какие-то фокусы! Надька молчала, ширкая коленями и ладонями по пластику. Труба виляла то вправо, то влево под разными углами, но конца так и не было видно. Сзади что-то зашуршало, и Илья остановился, вытер холодный пот со лба и прислушался. Сзади в голени ткнулись Надькины руки:

– Ты чего?

– Тссс… Слушай.

К ним приближался шлепающий звук, как будто по трубе кто-то продвигался на одних ладонях. Надька пискнула, толкнула Илью в задницу и прошептала: