Не трудно представить, с каким чувством мы уезжали с совещания. Наконец-то свершилось то, к чему мы все так долго стремились и о чем так долго мечтали! Сколько пережито горя и мучений, сколько пролито слез и крови за долгие годы войны! И вот фашистская гидра задушена. Война в Европе закончилась.

Не спала в эту ночь София. Ее парки и улицы заполнили ликующие толпы народа. Не утихало радио. Взявшись за руки и напевая, люди шли на площадь в центр города.

Не спали озаренные ночными огнями и другие города Болгарии, через которые мы проезжали.

– Что ж, товарищ генерал, позади у нас с вами еще одна война, - после длительного молчания сказал мне Роберт Фрицевич.

– Да. У меня по счету третья. А у вас?

– Третья и у меня,

– Пережить три войны - не шутка! Тяжеловато досталось нашему поколению. Половина времени, что мы сознательно живем с вами, ушла на войны.

Открытая машина плавно катилась по шоссе, над головой мерцали звезды, легкий ветерок обдувал наши лица.

В Сливен мы приехали ранним утром.

Обычно жизнь в каждом болгарском городе начинается рано: в четыре пять часов на ногах половина жителей города. А в это утро на ногах был уже весь город. Никто не ложился спать прошлую ночь. У дверей и подъездов вывешивались государственные флаги, поперек улиц натягивались кумачовые полотнища со здравицами в честь Советской Армии и в честь болгарского правительства Отечественного фронта. На улицах и площадях собиралось население со знаменами и плакатами для участия в городской демонстрации, посвященной Дню Победы.

Всюду объятия, поцелуи, возгласы: "Братушки!", "Дружба!", "Мир!", "Победа!"

Царило оживление и у нас в штабе. Готовились митинги по всем нашим дивизиям и корпусным частям.

Незабываемый День Победы! Мне в этот день пришлось побывать во всех гарнизонах, на многих городских митингах и праздничных вечерах, заглянуть по пути в Бургас и Ямбол и в некоторые болгарские села. К вечеру я совершенно выбился из сил и устал не менее, чем уставал бывало в напряженном бою. Но усталость эта была другая - приятная, радостная.

Лето стояло жаркое. Жара выгнала войска на берег моря и в горы. Во второй половине мая дивизии вышли в лагеря: гвардейская Матвеева - на свое старое место, на южный берег Бургасского залива, гвардейская Чурмаева и стрелковая Анциферова (вместо полковника Данилeнко, который недавно уехал учиться в военную академию, дивизией командовал теперь генерал-майор Иван Иванович Анциферов) - на Балканы.

Корпусные части разместились лагерем неподалеку от Сливена. Лагерная жизнь текла своим чередом.

92-я гвардейская дивизия торжественно отметила присвоение своему командиру Митрофану Ильичу Матвееву генеральского звания.

Хорошо шли дела в 188-й стрелковой дивизии. Генерал Анциферов, переживший многое на своем веку, оказался опытным и знающим дело командиром.

И вдруг в конце июля - срочный вызов в Софию. В штабе армии меня принял новый командарм - генерал-полковник С. С. Бирюзов.

– По распоряжению маршала Толбухина ваш корпус выходит из состава армии и убывает в Румынию, - сказал он мне.

Через полтора суток войска корпуса шагали уже по Балканам, пересекли их вторично, теперь уже с юга на север, и следовали в Румынскую Добруджу. На правом фланге, ближе к Черноморскому побережью, шла своим прежним маршрутом дивизия генерала Матвеева, впереди - полк Студеникина. Гвардейцы покидали дружественную Болгарию и спешили ближе к границам родной страны, по которой они сильно истосковались. Свои горячие чувства к Родине они вкладывали в песню:

Хороша страна Болгария,

А Россия лучше всех!

Отчий дом манил к себе неудержимо.

Вторым маршрутом двигалась гвардейская дивизия Чурмаева и стрелковая Анциферова. Они пересекали Балканы западнее.

Хорошо запомнилась мне последняя ночь, которую я провел в маленькой болгарской деревушке у подножия гор, где располагался в то время наш штаб.

Весь день и вечер я пробыл на маршрутах, пропускал части и устраивал их на ночлег. Побывал во всех дивизиях и возвратился к себе в штаб во втором часу ночи. Для сна оставалось четыре часа: в шесть утра войска выступали. Придя в дом, отведенный для меня, я попросил у ординарца умыться.

Каково же было мое удивление, когда на мой голос из другой половины хаты вышел сам хозяин с кувшином воды и кружкой, за хозяином шла хозяйка с чистым полотенцем, из дверей выглядывали двое малышей.

Поздоровавшись, я спросил, почему они не спят в такое позднее время.

– Успеем, выспимся. Нам спешить некуда, мы в поход не идем, - ответил хозяин и стал поливать мне на руки. Это был крепкий мужчина лет тридцати пяти с загорелым лицом. Одет он был в белую праздничную рубаху с широким красным кушаком и широченные, суживающиеся книзу и обтягивающие голень брюки. На хозяйке, совсем молодой еще женщине, тоже была новая цветастая рубаха, широкая домотканая юбка и передник.