– Переживешь, – выдаю сдавленно, когда толкается мне в грудь головой, выбивая весь воздух.

Обнимая, восстанавливаю дыхание.

А вот Юнии его не хватает критически. Слышу, как заходится.

– Ну же, Одуван. Проорись. Я все о тебе знаю.

– Все?..

– Все.

– Я… Мне… Мне уйти надо…

– Не надо.

– Пусти… – бьется в панике. – Пусти!

– Не пущу.

– Я тебя ненавижу!

– Ок, – принимаю без каких-либо проблем.

А вот ее следующий выпад пропускаю.

– Я тебя люблю!

Засаживает под дых.

Прищуриваясь, стискиваю зубы.

– Ты слышал?! Ты же мне никогда подобного не скажешь!

– В этом слове ни хрена ценного нет.

– Только для тебя, Ян! Пусти! Пусти! Пусти… Ну, пожалуйста… Пожалуйста!! – от агрессии до жалобной мольбы мечется посекундно. – Пусти!!

– Взрывайся, Зай. Не держи. Держать – моя прерогатива.

Она замирает.

Смотрит глазами, полными слез, дрожит губами и снова нападает:

– У тебя всегда все «терпимо»!

Толкая меня в грудь, снова пытается уйти.

И снова я ей этого не позволяю.

– Да ты… Ты достал меня! Я сейчас… – глядя мне глаза, дышит так часто, что физическое состояние выходит на передний план.

Я боюсь, что этот приступ перерастет во что-то фатальное.

Но тем же ровным тоном подталкиваю:

– Взрывайся.

Она глубоко вдыхает, протяжно выдыхает и, наконец, вопит. Вопит с таким ужасом, что мне, чтобы сдержать собственный рев, приходится окаменеть, остановив все функции.

На финальных аккордах отмираю. Едва успеваю подхватить на руки, когда полностью обмякает. Уверен, что отключилась. Несу к кровати, словно тряпичную куклу.

Господи… В каком аду она побывала?

Господи… Дай мне силы…

За грудиной что-то разбухает и подпирает горло. Глаза режет выедающей слизистую влагой.

Сглатываю. Сглатываю. Сглатываю.

С трудом, сука, эту сырость проталкиваю. Судорожно вздыхаю, когда пути освобождаются, но продолжают неестественно сокращаться.

– Я-я-ян… – шелестит Юния, оживившись. Не давая возможности отстраниться, цепляется за мои плечи. – Я-я-ян…

Слышу, что ей до сих пор не хватает дыхания.

– Я здесь, Ю. Остаюсь с тобой. Вот моя рука. Держи.

– Держу, – шепчет, пока сплетаемся пальцами.

Взглядами сцепляемся, когда сажусь на кровать рядом с ней.

Понимаю, что нужно переключить ее внимание. Отвлечь от того, что тревожит. Полностью придет в себя, будем говорить дальше.

– Можешь спеть, Зай?

– Нечаев, ты в своем уме?.. Нет, это я… Я сошла с ума…

– Спой, Ю.

– Я не знаю, что… – протягивает, продолжая всхлипывать. – Ни одной строчки в голове…

– Як зійдуть сніги із гір потоками, ой, глибокими, навесні. Квіткою наснишся синьоокоювдалині мені, вдалині... – заряжаю приглушенно, чтобы задать старт. Ю затихает. Смотрит и даже не моргает. На миг и дышать прекращает. – Знаешь же эту песню? Ты пела ее на одном из концертов в девятом классе. Ну давай, вспоминай, – шепчу осторожно, чтобы не нарушить исцеляющий вайб, который с первых нот удалось поймать. Неосознанно сдвигаю брови, но продолжаю старательно: – Але осінь отой слід листям не вкрила, бо до тебе навесні я повернусь, мила... Твої руки я візьму знову в свої руки, не розквітне поміж нас жовтий квіт розлуки.

И замолкаю, едва она подхватывает:

– Не ховай очей блакитний промінь, заспівай мені в останній раз. Пісню ту візьму собі на спомин. Пісня буде поміж нас! – дрожь постепенно пропадает из голоса Ю. И пару строк спустя я уже заслушиваюсь его чарующей мелодичностью, жмурясь, как когда-то давно. Сердце становится тяжелым, а дыхание – поверхностным, но я не делаю ничего, чтобы с этим бороться. – Бо твій голос, бо твій голос – щедра повінь. Я мов колос, зелен колос нею повен.

– Жовтий лист спаде, і виросте зелений, а ти в пісні будеш завжди біля мене[1], – присоединяюсь на последних строчках припева.

После этого мы молчим. Но тишина ощущается комфортной.

– В первый год в Германии я много раз пробовал сыграть мелодию к этой песне на гитаре, – делюсь долгие минуты спустя, нежно лаская ее пальцы.

Она в ответ гладит мои. И этого достаточно, чтобы сердце пропускало удары.

– Получилось?

– По-моему, ни хрена похожего, – признаю с подобием на улыбку. – Но для кавера довольно неплохо.

– Сыграешь как-нибудь?

– Обязательно, – обещаю. И сразу же возвращаюсь к серьезному разговору: – Зачем ты это делаешь, Ю?