Прикройся я от осколков кинетическим экраном, среагировать бы точно не успел, но меня учили совсем другому.

Рывок! Воздействие и ещё одно!

Стекло прошуршало за спиной, угодило в стену и осыпалось на пол, а следом о натёртые воском доски ударился выпавший из рукояти пистолета магазин. Дичок потянул спусковой крючок, тот с места не двинулся. Клацнул затвор, отлетел в сторону выброшенный патрон.

— Сука! — вроде как выдохнул Дичок, срываясь с места.

Я окружил его голову пузырём разреженного воздуха, и хлёсткое словечко скорее угадал, нежели расслышал. Генерал швырнул мне в лицо пистолет и бросился врукопашную, влетел в область сгустившегося пространства и…

Нет! Не влетел!

В самый последний момент с удивительным для столь мощного сложения изяществом, он сместился в сторону, ухватил со стола перевёрнутый стул и запустил им в меня! А ещё — я со всей отчётливостью уловил это по изменившемуся характеру искажений! — одним отточенным усилием привёл свою внутреннюю энергетику к равновесному положению и взялся вытравлять терзавшие ту вибрации.

Зараза!

Я спеленал Дичка силовыми жгутами и метнулся вперёд, но едва не нарвался на прямой в голову. Василий Архипович невероятным образом извернулся и точно бы расшиб свой кулак о моё лицо, если б только не пришпоренные сверхсилой рефлексы. Я увёл из-под удара голову и дважды дотянулся до противника: ткнул несильно раз и другой, будто не бил, а в бильярде шары в лузу загонял. Первым тычком усилил начавшие затухать деструктивные вибрации, вторым сфокусировал их на центральном энергетическом узле.

Из-за кислородного голодания мясистая физиономия и бычья шея Дичка побагровели, он ринулся на меня, намереваясь смять — и силёнок бы на это точно хватило! — но я уплотнил воздух на пути генерала, а сам шустро отпрянул назад.

Шаг, ещё один и всё — Василий Архипович сначала упал на колено, а потом и вовсе повалился ничком. И на сей раз — никакого притворства. Спёкся.

Я опустился на корточки и нащупал пульс, после развеял ограничивавшую приток воздуха к голове Дичка конструкцию, попутно ограничил контроль его нервной системы над двигательными функциями и прекратил выравнивать состояние энергетического фона.

Тогда и самому дышать легче стало.

Забеспокоился, не успел ли Василий Архипович вызвать подкрепление, но сразу выкинул эти опасения из головы. Ментальное общение — штука архисложная, требующая полнейшей сосредоточенности и внутренней уравновешенности, не говоря уже о времени на установление связи.

Нет, не мог он никому сообщение передать. Точно не мог.

Почудилось приближение энергетической аномалии, но я не напрягся, а с облегчением перевёл дух. Характер искажений был мне знаком.

И точно — пожаловал Альберт Павлович. Он оглядел учинённый генералом разгром, небрежно бросил:

— Приемлемо! — И выложил на ближайший стол кейс, раскрыл его, вытащил заранее наполненный шприц. Опустился на колени рядом с Дичком, какое-то время примеривался, выбирая подходящее место, а затем воткнул иглу в набухшую вену на виске генерала. Сделал инъекцию и с несказанным облегчением перевёл дух.

— Хорошая работа! — похвалил меня Иван Богомол, заявившийся следом со здоровенным чемоданом в одной руке и портфелем в другой. — Чисто сработал, почти без помех.

— Петя, убери сходни и присмотри за набережной! — распорядился Альберт Павлович, доставая и расставляя на столе бутыльки, отмеченные разноцветными этикетками. — Ваня, запускай шарманку! Пациент вот-вот дозреет!

Я поднялся на палубу, выполнил распоряжение Альберта Павловича и заодно убедился, что Дичок припарковал своё роскошное авто не прямо напротив причала, а чуть дальше. Прохожие глазели на спортивное купе, а пароход был привычной деталью пейзажа, пароход никого не интересовал.

Как бы то ни было, на всеобщем обозрении я маячить не стал и вернулся к своим подельникам, встал у иллюминатора. Василия Архиповича к этому времени уже подняли с пола, отряхнули и усадили за один из столов лицом к экрану. На том в лихорадочной чехарде мелькали почти неразличимые изображения, надписи и отдельные символы — это Иван зарядил в кинопроектор принесённую с собой плёнку.

Его здоровенный чемодан, к слову, оказался никаким не чемоданом, а проволочным магнитофоном — самым компактным из всех, что мне доводилось видеть. Бобины медленно-медленно вращались, и я не стал подавать голоса из нежелания оказаться зафиксированным на записи. Пистолет и выпавший из него магазин уже прибрали, я отыскал укатившийся к стене патрон и молча сунул его в боковой карман пиджака куратора, и без того оттянутый весом оружия.

Дальше только ждал, работали другие. Альберт Павлович то начинал задавать вопросы, то делал очередную инъекцию в облюбованное место, а Иван Богомол ассистировал ему, по команде меняя киноплёнки, коих прихватил с собой сразу несколько штук, или перематывая их на нужное место.

Поначалу Дичок бездумно пялился на экран, потом начал односложно отвечать, но, хоть я со своего места и не мог разобрать его отрывистых реплик, разговор определённо не клеился.

Ничего. Ничего. Ничего.

Пустышка.