Он готов рвануть в горы и выхватить Трей из того дома — хоть бы и силой, если понадобится.

— Не пожгут их, — говорит Лена. — Пока они все дома, в любом случае. Ребята на этот счет будут осторожны.

— Иисусе Христе, — произносит Кел. — Какого хера я в этом долбаном месте делаю?

— Джонни вчера вечером паниковал, — говорит Лена. — Только и всего. Не продумал хорошенько, влез глубже, чем предполагал, и потерял голову. Он справляется, только если все идет по-его.

— Ясно, — говорит Кел. Стряхивает приступ страха и заставляет себя вновь заняться морковкой. — И чего он от тебя хотел?

— Чтоб я потолковала с народом. С тобой. С Норин. Чтоб отвяли от него.

— Какого беса, — произносит Кел. — Почему ты?

Лена вскидывает брови.

— Не считаешь, что мне дипломатических навыков хватит?

Улыбку в ответ она не получает.

— Ты в местные дела не лезешь. Джонни не чурбан, это ему должно быть известно. Чего он к тебе пристал?

Лена пожимает плечами.

— Я бы сказала, как раз поэтому. Он счел, что мне плевать будет на то, что он тут решил устроить. Начал с того, что сослался на былые времена, — «ты ж понимаешь, я такого не заслуживаю, я не ангел, но ты же знаешь, не такой уж я паршивый, как меня малюют, ты тут одна, кто меня со счетов не списывает», вся вот эта музыка. Он жуть какой обаятельный, когда хочет, Джонни-то, а вчера вечером он хотел. Напуган был точно.

— Елки, — говорит Кел, — и впрямь обаятельно. «Эй, я тут вляпался, потому что говнюк и даже не выделываюсь на этот счет, будь пупсиком, вытащи меня».

— Это я ему более-менее и сказала: его бедная недопонятая персона — не моя печаль. Тогда он сменил тактику: если ради него я ему помогать не хочу, должна помочь ради Трей.

— Сюрприз, — произносит Кел. Знай его Лена похуже, вспышку гнева она б в этом не уловила.

— Ага. Сказал, он Рашборо денег задолжал, — ты про это знал?

— Ага.

— И ему надо это дело дожать, а не то Трей либо отлупят, либо спалят, а я ж разве хочу до такого доводить. К тому времени я им уже сыта была по горло. Сказала, если ему хоть чуток на Трей не насрать, пусть съебывает в Лондон и мутоту свою забирает с собой. Расстались не в лучших отношениях.

Брови у Кела смыкаются.

— Он тебя прессовал?

Лена презрительно фыркает.

— Господи, нет. Закатил вроде как истерику, но подробностей я не знаю, потому что дверь захлопнула у него перед носом. В итоге он свалил.

Кел умолкает, Лена наблюдает за его лицом, пока он думает. Узел между бровями расслабляется, лицо у Кела делается сосредоточенным и закрытым.

— Во сколько он был у тебя?

— Где-то в восемь. Может, чуток попозже.

— Долго?

— Полчаса типа. Какое-то время ему понадобилось, чтоб подобраться к тому, зачем пришел; сперва надо было про пейзаж и про то, какую милую парочку ягняток он видал по дороге. Этот паря прямиком ничего не умеет.

Лена прикидывала, отреагирует ли Кел вот так — как легавый. В конце концов так и вышло, но в последнюю очередь.

— Истерика, — говорит Кел. — Какого сорта? Типа рыдать и умолять или типа орать и долбить в дверь?

— Промежуточное. Я ушла на кухню и врубила себе музычки, поэтому целиком не уловила, но там была драма. Прорва воплей насчет того, что это будет моя вина, если их там всех спалят до смерти, а мне с собой потом жить. Я никакого внимания на него не обратила.

— Видела, куда он пошел?

— В окно не смотрела. А ну как там мудачка этого лицо появилось бы, я его видеть не желала.

— К кому-то еще он пойти мог? Попросить, чтоб отвяли?

Лена обдумывает вопрос и качает головой.

— Никто на ум не приходит. До него раньше почти никому дела не было. И все жуть как завелись на эту тему с золотом: если б обнаружили, что это сплошная херня, решили бы, что поджог ему поделом. Может, есть где-то женщина, у которой осталась к нему слабость, но кабы она была, он бы к ней сперва пошел, а не ко мне.

— Рашборо мог убить он сам, — говорит Кел. — Ты сказала, он паниковал. Когда понял, что ты не собираешься его из этой заварухи вытаскивать, мог отчаяться. Выпил пайку-другую себе в утешение, может, — так, чтоб отупеть. Потом позвонил Рашборо, выдал ему какой-нибудь повод встретиться.

Лена смотрит на него, видит, как все еще работает в нем следователь, перебирает сценарии, крутит их так и эдак, разглядывает, пробует на прочность, проверяет, выдержат ли.

— Поступил бы он так? — спрашивает он ее. — Как по-твоему?

Лена задумывается о Джонни. Помнит она его аж тем нахальным ребенком с ангельским личиком, с которым делила ворованные сласти. Воспоминания ложатся на этого человека запросто, он не изменился — не изменился так, как должен был. На миг она видит полную странность того, где она сейчас — за столом с иностранцем, обдумывает, получился бы из Джонни подходящий убийца.