Теперь, когда Карич вновь слушает Беллу Борисовну, глаза его откровенно смеются. И Игорь невольно начинает улыбаться вместе с ним - по индукции, что ли.

– Ну, вы уж извините, Белла Борисовна, все-таки я не профессиональный воспитатель, а так... дилетант... Нет-нет, понял я вас нисколько не превратно, возможно, слишком буквально...

Положив трубку, Белла Борисовна задумалась.

Можно ли было подумать, что этот вполне приличный с виду человек, так логично рассуждавший в ее кабинете, решится избить мальчишку, да еще не родного сына? Ужасно.

Ей вспоминаются суровые глаза Карича, его тяжелые руки, его необъятная грудная клетка... Кошмар! И виновата, выходит дело, она, хотя ей и в голову не приходило вкладывать скрытый смысл в свои слова.

"А какой смысл был в твоих словах? Что ты имела в виду, когда просила принять самые решительные меры? Какие более действенные меры, чем твои, есть в распоряжении родителей?"

Это спрашивала совесть.

И отмахнуться от нее было не так-то просто, особенно человеку, в самой основе своей неплохому.

"Кто ты, Белла?
– не успокаивалась, вела свой допрос встрепенувшаяся совесть.
– Ты восторгалась Макаренко, когда поступала в институт, ты собиралась совершить хотя бы маленькую революцию в педагогике, а теперь?

Теперь тебя прошибает, словно малярийным ознобом, при одной мысли, что Петелин может пойти в гороно, и будет комиссия, и придется писать объяснительные записки, униженно ждать решения...

Кто же ты, Белла? Неужели обыкновенная, пошлая неудачница?

И кто виноват в этом? Сама. Больше спрашивать не с кого, Белла".

Так, размышляя, она вышла на улицу и почему-то вспомнила, как однажды в доме отдыха судьба ее свела с директором профессионально-технического училища Балыковым. Он даже пытался за ней ухаживать - робко, правда, и довольно неуклюже. Но дело не в этом. Как она позавидовала тогда спокойной уверенности этого Николая Михайловича, его убежденности в своих педагогических концепциях и принципах.

О чем бы ни заходила речь - а говорили они главным образом о своей работе, - на все у Балыкова был готовый и всегда веский ответ.

Вспомнив Николая Михайловича, Белла Борисовна даже вздохнула: и откуда только берется в людях такая уверенность. А она еще снисходительно поглядывала тогда на Балыкова...

Синюхина встревожена. И снова причина беспокойства - непутевый ее сын.

Что-то он подозрительно тих все последние дни и почти безвыходно сидит дома. Странно! Обычно его домой и медом не заманишь: или по двору гоняет, или допоздна утюжит окрестные улицы, или болтается вокруг стадиона, где не столько "болеет" за выступающие команды, сколько меняется значками.

– У тебя что болит?
– подозрительно косясь на сына, спрашивает Варвара Филипповна.

– Ничего не болит.

– А почему тогда дома сидишь?

Гарька делает удивленное лицо и не без пафоса отвечает:

– Странный вопрос! Я занимаюсь. Экзамены ведь скоро.

– Ну вот что, - решительно пресекает эту речь Синюхина, - давай без фокусов! Чего натворил? Почему нос боишься на улицу высунуть? И не смей врать! Все равно узнаю, так уж лучше сам отвечай.

Гарька хорошо знает материнский нрав и нисколько не сомневается, что-что, а дознаться она дознается. И тогда будет правда хуже. Пошмыгав носом, суетливо порыскав глазами из угла в угол, он начинает: Игорь смылся с урока. Классная послала его найти. Он и нашел...
– и так далее со всеми подробностями рассказывает Гарька.

Когда рассказ доходит до половины - до пол-литровой бутылки и красных чернил, - Гарька замечает, что мать слушает без одобрения, но с интересом. Это подбадривает, он подпускает слезу в голос:

– Не стал бы я его красить, сам виноват, по шее мне тогда врезал - я без памяти свалился. А за что? Ведь правду сказал...

– Какую еще правду?
– строго спрашивает Варвара Филипповна.

– Ирку его прекрасную обозвал, чтобы не врал про нас...

– Про кого это?

– И про тебя, и про меня.

Как ни странно, но последние слова Синюхина пропускает мимо ушей, ее, должно быть, совершенно не интересует, что может говорить Игорь о ней, о ее сыне. Она спрашивает:

– А он знает, кто его покрасил?

– Догадывается. Но свидетелей нет...

– Учительнице он сказал? Может, Белле Борисовне?

– Кто его знает... мог и сказать, а мог и не сказать.

– Или дождик, или снег, или будет, или нет! Ничего ты не соображаешь. И чего он тебе по второму разу шею не накостылял? Знал бы, чья работа, ходить тебе битому...
– И после довольно продолжительного молчания говорит: - Сходи-ка ты к Петелиным - за книжкой или еще за чем - и погляди, какой у тебя разговор с Игорем выйдет, что в доме у них, погляди... И нос не вороти. В доме при Вавасике, при матери он тебя не тронет.