– Ребенка простудите, холодище и ветер...

Человек ничего не ответил. Молча стояли они рядом - бывший солдат и мальчонка-несмышленыш. Весенний ветер трепал им волосы.

Подходили и отходили от могилы люди.

Площадь шумела ровным прибойным шумом. Отдельные людские голоса растворялись в монотонном звучании машин. И тем резче и неожиданнее прозвучали вдруг звонкие слова малыша:

– Деда, а тот дяденька почему в шапке?

Старик глянул на "дяденьку" - широкие плечи в защитного цвета нейлоне, шляпа оттенка жухлой травы, приставшая к губе, едва дымящая сигарета, - и молча шагнул к незнакомцу. Сдернул шляпу с чужой головы, вынул сигарету из чужого рта и далеко в сторону откинул окурок. От неожиданности незнакомец дернулся и взвизгнул:

– Как вы смеете?
– но тут же осекся.

– Запомни, - тихо сказал старик, - здесь т а к стоять надо...

Шумела улица, подходили к могиле Неизвестного солдата люди.

Я постоял еще немного и двинулся вдоль кремлевской стены, к Москве-реке. И снова мысли мои вернулись к Игорю: как важно, чтобы он наконец поглядел на окружающий мир задумчивыми глазами, попытался сравнить, оценить и обобщить увиденное.

У Валерия Васильевича был усталый и нездоровый вид. Глаза подвело, скулы отсвечивали синевой, но разговор он начал бодро:

– Не ждали? И гадаете, что случилось?

– Ждать, если честно, действительно не ждал...

– Вы, вероятно, уже знаете - в конце недели в нашем городке открывают памятник Петру Максимовичу Петелину...

– Впервые слышу.

– Странно. Товарищам, сослуживцам, организациям посланы официальные приглашения. Не может быть, чтобы вам не послали. Галина сама составляла список.

– Может, почта виновата?
– сказал я.

– Возможно. Но суть не в бумажке. Вы будете?

– Конечно.

– А как быть мне - присутствовать или воздержаться?

Я взглянул на Карича, у него был обеспокоенный, пожалуй, даже встревоженный вид. И разговору этому Валерий Васильевич придавал явно большое значение.

– Раз вы спрашиваете - надо или не надо, значит, колеблетесь. Почему?

– Если бы церемония была не публичной, а семейной, и речь шла бы об открытии памятника на могиле, я бы не сомневался. Но тут... памятник открывают в городке, при скоплении публики, с участием старых товарищей, однополчан... Вот я и заколебался... С вами решил посоветоваться.

– Идите! Старые товарищи не осудят ни вас, Валерий Васильевич, ни Галю. Я знаю авиацию не первый год и ручаюсь. А что касается некоторых других, так сказать, отдельных личностей... пусть их как хотят комментируют. Стоит ли обращать внимание?

– Понятно. Но есть одна личность, которой не пренебрежешь.
– Карич помолчал, будто собираясь с духом, и сказал: - Игорь.

И тут Валерий Васильевич ввел меня в курс событий.

Все в последнее время шло нормально. Игорь делал почти героические усилия, чтобы залатать прорехи в школе; с Каричем у него наладились приличные отношения, Игорь перестал хамить матери. Словом, все выглядело лучше, чем можно было ожидать месяца полтора назад.

Но внезапно около Игоря появилась девица по имени Люда. И парень как с цепи сорвался: "откалывает номера" в школе, дома не желает никого признавать, заниматься, правда, пока занимается, но похоже - скоро бросит.

– А откуда взялась эта Люда?
– поинтересовался я.

– Черт ее знает, откуда! Вы бы только посмотрели на нее - малолетняя хищница, пума какая-то, пантера недоразвитая...

Никогда еще я не видел Карича в таком откровенном ожесточении.

– Были эксцессы?
– спросил я.

– Все было! И машину Игорь пытался самовольно брать, и матери безобразный скандал устроил из-за денег! Словом, чего-чего только не было.

– А какое это имеет отношение к предстоящему открытию памятника?

– Можете быть уверены, Игорь приведет ее на церемонию. Если сам не додумается, так она сообразит и не упустит случая показаться рядом с сыном героя.

Некоторое время мы молчим. Потом Валерий Васильевич, тщательно подбирая слова, говорит:

– В своем положении я ничего ложного не вижу. Законный муж вдовы Петелина. Кто-то, может быть, недоволен Галей, или мной, или нами вместе, но это пустое. И затруднение я вижу в другом. Видите ли, я с искренним почтением отношусь к имени Петра Максимовича и всякое оскорбление его памяти - обывательскими пересудами, поведением его сына, чем угодно, мне небезразлично... Может быть, я говорю странные вещи?

– Почему? Ничего странного я не вижу. На Петелина даже на живого многие готовы были молиться, принимали его за эталон. И он заслуживает такого отношения.

– З а с л у ж и в а е т?
– переспросил Карич.

– Да. Я не оговорился. В данном случае смерть его решительно ничего не меняет.

Так же неожиданно, как он появился, Валерий Васильевич встает и откланивается.

– Спасибо. Поеду. Решено - буду.

– Думаю, это правильно. А что касается юной тигрицы, не волнуйтесь, Валерий Васильевич, прикроем. Только не забудьте мне ее предварительно показать.