– Кажется, все прошло гладко? – спросила Клара.

Доусон качнул головой:

– Именно что кажется, любовь моя. Это конец империи.

На улице их ждала карета; кони всхрапывали и били копытами, будто и они чуяли перемены в судьбе города. На других узких улочках так же ждала хозяев еще добрая сотня карет: антейская знать спешила прочь из Кингшпиля. Все они давали дорогу Доусону – скорый путь домой традиционно оставался последней почестью, которой удостаивали изгнанников.

Колеса громыхали по камням мостовой, никто не пытался заговорить. В боковое окно Доусон видел, как исчез за поворотом Кингшпиль, затем карета миновала широкую площадь и свернула на улицы города. Голуби целыми стаями взлетали, кружили и возвращались на землю. Потом на пути возник Серебряный мост и бездна Разлома. Из кузниц и печей поднимался дым.

Еще вчера на этих улицах проливали кровь знатные антейцы. Сегодня все шло обычным чередом, никто ничего не замечал – кроме тех, кто, подобно Доусону, понимал происходящее лучше других.

Когда карета подъехала к особняку, слуги все так же подставили ступеньку, Доусон все так же отмахнулся от протянутых рук. Старый тралгут, раб-привратник, произнес обычное приветствие. В комнатах готовились к отъезду – снимали гобелены, покрывали чехлами мебель. Главный псарь уже рассадил собак в дорожные клетки; сбитые с толку животные жалобно повизгивали. Доусон опустился на колени и прижал ладони к решетке – дать собакам обнюхать хозяйскую руку.

– Я могу остаться, – предложил Джорей.

– Хорошо, – согласился барон. – Слишком мало времени до отъезда, мне всего не успеть.

– Нужно оставить и кого-нибудь из слуг, любовь моя, – добавила Клара. – Сады без ухода засохнут. И фонтан на площадке с розами требует починки.

Пес из клетки взглянул на Доусона, мягкие карие глаза туманил страх. Барон просунул пальцы сквозь решетку и погладил собачью морду – пес, одним укусом перегрызающий лисий хребет, прильнул к хозяйской руке.

– Делай что нужно, Клара. Тебе лучше знать.

– Лорд Каллиам!

Винсен Коу поднял руку в формальном егерском приветствии. Доусон, собравшись с духом, кивнул.

– Пожаловал лорд Даскеллин, милорд, – доложил Коу. – Он в западной гостиной.

Доусон с усилием поднялся. Пес, провожая его взглядом, заскулил, но утешить любимца было нечем.

Канл Даскеллин стоял у окна гостиной, заложив руки за спину, как полководец, озирающий поле битвы. Из трубки тянулся дым – сладкий до отвращения.

– Канл, если вам от меня что-то нужно – поспешите. На партию в карты у меня нет времени.

– Я пришел принести соболезнования и поздравить.

– Поздравить? С чем?

– Мы победили. – Даскеллин отвернулся от окна и шагнул на середину комнаты. – Свою роль вы отыграли отлично. Спровоцировали Иссандриана на удар, завершить который ему не хватило сил, и раскрыли его заговор. Теперь он в немилости, ближайшие соратники сосланы и лишены владений и титулов. Никто не знает, кому отдадут на воспитание принца Астера, но уж точно не Иссандриановым союзникам. И о фермерском совете можно забыть до конца жизни. Жаль, что вы за это поплатились, но клянусь – пока вы в изгнании, вас будут превозносить как героя.

– Что толку побеждать в битвах, если проиграна война? – поморщился Доусон. – Вы и вправду пришли с поздравлениями, Даскеллин? Или это способ позлорадствовать?

– Вы о чем?

– Оддерд Фаскеллан был слюнтяй и трус – однако знатного рода. И вчера он погиб. Понимаете? Погиб! В Кемниполе. От руки чужеземца. Такого не случалось многие столетия! И чем ответил Симеон? Повысил налог, отправил виновников в смехотворную ссылку, отобрав клочок земли и титул-другой из самых мелких.

Даскеллин, скрестив руки, прислонился к стене, из ноздрей и рта струился дым.

– А что он, по-вашему, должен был предпринять?

– Зарубить их всех лично. Связать, взять меч и отсечь им головы собственной рукой.

– Вы, кажется, уже соскучились по Паллиако, – ядовито заметил Канл.

Доусон, не обращая внимания, продолжал:

– Вооруженный отряд на улицах города – преступление против королевской власти, и карать его меньше чем смертью – значит признаваться в собственном бессилии! Хуже этого только открытая капитуляция. Король придумал себе маску, спрятался за фальшивым гневом – и показал лишь, насколько испуган. Вы бы видели! Симеон взвинчивается, пышет яростью, требует положить всему конец!.. Как мальчишка-пастух, который вздумал покричать на волков.

– Испуган? Кого он боится?

– Власти, которая стоит за Иссандрианом. Боится Астерилхолда. – Тут Доусон обвинительно уставил палец в грудь Даскеллину. – И Нордкоста.

Губы Даскеллина скривились в подобие улыбки; он вынул трубку изо рта.

– Я – не Нордкост, дружище. А если оглядка на другие государства заставила короля Симеона явить большее милосердие, то это свидетельство его мудрости.

– Это позволение любым антейским вельможам понимать верность короне так широко, как им вздумается, – отрезал Доусон. – Если преклоняться перед астерилхолдской герцогиней или нордкостским банком нам выгоднее, чем служить Антее, то у Симеона вскоре не будет придворных, на которых он сможет опереться, не будет собственного двора. Он так отчаянно жаждет не пустить страну на путь дракона, что скатывается на него сам.