– Стало быть, Катрина Упениеце и ее мать ваши знакомые с довоенных времен? – Розниек достал из ящика голубой бланк протокола.

– Да. У Каролины Упениеце я в свое время батрачил. В ту пору вся округа величала ее помещицей. А Катрине… – Леясстраут умолк и украдкой вздохнул.

– Почему вы не возвратились в Юмужциемс сразу после войны?

– Да, Кате я действительно очень любил, – закончил мысль Леясстраут. – Это длинная и печальная история. Несколько лет я провалялся сначала в госпиталях, а затем в санаториях. Осколки снаряда попали не только в ногу, но и в легкие… Женился на медсестре, которая ухаживала за мной, как за малым беспомощным ребенком. У своей жены я в неоплатном долгу до конца жизни… Честно говоря, я боялся снова встретить Катрину. Это не так престо…

– И вас нисколько не интересовала судьба Катрины Упениеце?

Леясстраут опустил голову.

– Разве мало семей распалось во время войны? А мы ведь не были даже зарегистрированы. Судьба Катрины, конечно, меня интересовала. Приехав, я узнал, что она, как и раньше, проживает в Юмужциемсе. Я даже видел ее издали. Узнав, что числюсь здесь в списках погибших на войне, решил, что так для Кате будет лучше. И если бы не моя фотография в журнале…

– Я вас сегодня не допрашивал бы.

– Не в этом дело. Я думаю, возможно, Кате осталась бы жива.

– Вы связываете смерть обеих женщин с вашей поездкой?

Леясстраут медлил с ответом. Он тоскливо поглядел в окно и глубоко вздохнул:

– И да и нет, сам не знаю. Попытаюсь рассказать вам все по порядку.

Катрина не скрывала своей радости.

– Янка!.. Все-таки приехал…

– Как видишь, приехал, Кате.

Леясстраут порылся в портфеле и выставил на стол бутылку французского коньяка и большую коробку шоколадных конфет.

– Какая роскошь! – всплеснула руками Катрина. – В молодости мы такого и не видывали… И сегодня не притронемся. Спрячу в чулан, буду лакомиться и вспоминать большого человека в Риге, бывшего моего Янку, батрака хозяйки.

– Где она теперь? – поинтересовался Леясстраут.

– Тут рядом, на лежанке. Никакая она больше уже не хозяйка. Состарилась, оглохла, почти ничего не видит. Все только бухтит и бухтит без конца.

Катрина подошла к двери и прикрыла ее.

– Вот она, жизнь, какая… все наши мечты нарушила.

– При чем тут жизнь. Виновата хозяйка. Разве ты забыла?

– Молоды были тогда и глупы…

Они стояли посреди комнаты и глядели друг на друга.

Внезапно Катрина спохватилась.

– Господи, что же мы тут стоим! Садись, Янис, а я кое-что поищу.

Проворно, как в былые времена, она вскочила на табурет и принялась шарить на верхней полке. Все такие же стройные ноги, стан как у девушки, только поседела изрядно.

– На-ка, поставь на стол! – Катрина подала ему бутылку и какую-то снедь.

Лицо вроде бы то же и не то. Годы и пережитое оставили на нем свой отпечаток. Нет и длинных тяжелых кос, так украшавших эту горделивую головку. Да, минуло более двадцати лет. И не омолодит былую красавицу даже белое платье, надетое Катриной по случаю столь торжественного события…

И все-таки что-то к ней притягивает… Что? То ли прежняя Кате с ее нерастраченной, годами копившейся любовью? Или любовь к давнему, хранимому памятью образу? Ответом на этот вопрос прозвучал голос Катрины:

– Садись, милый, за стол. Давай хоть ненадолго побудем прежними, как тогда, Янкой и Кате.

Леясстраут поднял стакан:

– За нашу старую любовь!

– И за тайну, – добавила Катрина.

Водка разогрела кровь. Янис привлек к себе Катрину и поцеловал…

Две костлявые руки, будто клещи, вцепились Леясстрауту в плечи.

Он сразу обернулся, вскочил на ноги. Перед ним стояла горбатая старуха с перекошенным злобой лицом.

– Проклятущий! – шипела старая. – Хочешь мою дочку заграбастать? Не дам! – вопила Каролина мерзким пронзительным голосом, потрясая костлявыми кулаками. Трудно было узнать в этом иссохшем чучеле хозяйку…

– И тогда вы в припадке слепой злости схватили старую Упениеце за руки и принялись трясти?

Вопрос Розниека вернул Леясстраута к действительности. Словно спросонок, он уставился невидящими глазами на следователя, как бы желая стряхнуть сонную одурь.

– Возможно, вы были слишком возбуждены, ослеплены злобой, защищались? – спросил Розниек.

– Нет, нет, ничего подобного. Никогда в жизни я не поднимал руку на женщину. Обе они остались в комнате…

– А вы бежали через окно. Почему?

– Нет, я вышел в дверь. Хотя окно я раскрыл еще до этого. Было душно.

– Кто же воспользовался окном? Куст под окном был помят, и под ним обнаружена брючная пуговица.

– Не знаю. Я вышел через дверь.

– Дверь оставили раскрытой?