— А что делать с Сабудаем?

Я только руками развел, удивляясь такой непонятливости.

— Вы же товарищи по несчастью? Разве не повод угостить? Заодно, обсудить, как станете делить добычу? Не бойся, он поверит — потому что сам только об этом думает. Даже уважать станет. А в знак высочайшего расположения, — помимо веселого тона, глаза мои сверкнули сталью, — покажи этому ишаку свою новую наложницу. Уверен, она понравится ему так, что Сабудай останется у тебя в гостях как минимум на одну ночь. Да, Пчелка? Останется?

Сестра Мелисса мило улыбнулась и изобразила поклон.

— Проспит до утра и будет помнить только то, что вы ему пожелаете перед сном сказать, мой господин…

— Тогда, не будем тянуть время и испытывать терпение нукеров.

— Немедленно открывайте! — голоса на улице становились все злее, да и колотили в ворота все чаще.

— Тихо вы там! — рявкнул привратник, перекрывая гам. — Хозяин уже идет. С ним и объясняйтесь, чего надо… — и прибавил с ехидцей. — Ох, и не завидую я вам, дети баранов. Мой хозяин, Кара-мурза, страшен в гневе. А вы — имели наглость потревожить его послеобеденный сон.

Глава 16

Глава шестнадцатая

Холодно и сыро… Словно не лето на дворе и не южные широты, а поздняя осень, где-то в средней полосе. Слякотная и зябкая. Вода сочится по каменным стенам и скапывает с потолка. Глинобитный пол влажный и скользкий, как запотевшее стекло. Охапка прелой соломы, заменяющая узнику постель, мокрая, хоть отжимай. Бросить в костер — погасит самое жаркое пламя.

Черт, ну вот зачем я про костер вспомнил? Только еще холоднее стало… Блин, такой колотун, что кресло рядом с жаровней, в которой раскалялись орудия пытки, кажется не таким уж и неприятным. По крайней мере, сидя в нем, я дрожал не от озноба. Просто не люблю такие места. Еще со школьного стоматологического кабинета. Слава Богу, здесь палачи до бурильной машины еще не додумались, а всякие там клещи, пилы и крючья даже с виду не такие страшные. И не жужжат…

К слову, хан Махмед-Гирей оказался милейшим седобородым стариком с умным взглядом и лицом человека пожившего достаточно, чтобы научиться отличать ложь от правды без допроса с пристрастием.

Сперва меня напоили каким-то горьковатым отваром, с запахом мяты и горечью полыни, от которого мне захотелось спать. Можно прямо в кресле пыточной, только б не мешали. Но, не тут-то было. Седобородый старик присел на стул напротив и, пристально глядя в глаза, стал задавать разные дурацкие вопросы:

— Ты лазутчик гяуров?

Наверное, стоило послать, но спать хотелось немилосердно, а он же так просто не отвяжется. Проще по-быстрому ответить.

— Нет.

— Краков большой город?

— Не знаю.

— А Варшава?

— Не видел.

— Где сейчас польный гетман Хоткевич?

— Без понятия. Впрочем, если он полевой, то видимо — в поле.

— Что ты искал в Ак-Кермене?

— Рынок…

— Рынок?

— Ну, базар… ярмарок… Такое место, где покупают и продают…

— У тебя много товара?

— Набралось понемногу.

— Ты враг?

— Чей?

— Высокой Порты.

— А где это?

Вопросы сыпались даже быстрее, чем я успевал а них отвечать. Старику, вроде, как бы и не важно было, что я говорю. Он только буравил меня взглядом, словно старался разглядеть что-то внутри.

— Крепость Ак-Кермена больше чем московский кремль?

— Понятия не имею.

— Правда, что купола Киевской Софии покрыты чистым золотом?

— Говорят. Сам не видел.

— Сколько куреней на Сечи?

— Не знаю. Много, наверно.

— Давно там был?

— Никогда.

— Вот как? А где ты родился?

— В колыбе.

— Что это?

— Пастуший домик в Карпатах… Карпаты — это горы.

— Родные заплатят за тебя выкуп?

— У меня никого нет... А для посредника я денег не припрятал.

Эти слова настолько озадачили хана, что он замолчал, задумчиво поглаживая бороду.

— Умерли? Убиты? Ты ищешь мести?

— Скорее, я умер. И мне некому мстить… Не в этом мире. А теперь, уважаемый, если ты не против, я немного вздремну. Хорошо? Что-то меня кумарит не по-детски.

— Последний вопрос. Ты много мусульман убил?

— Не считал. Две дюжины… Может, три.

— В Бога веруешь?

— Как все…

— Мусульманство примешь?

— Сказать откровенно, мне нравится, что Коран разрешает мужчине иметь несколько жен. Но с запретом на горилку, вы хватили лишку… — ответил я уже откровенно зевая. — Отмените этот пункт, и я ваш. Джаз, бакс, секс…

— Понятно.

Хан неторопливо поднялся.

— Этот гяур не лазутчик поляков или казаков. Скорее всего — он атаман разбойничьей ватаги. Пытать его бессмысленно — ничего важного он не знает. Но и в живых оставлять нельзя. Из таких как он даже галерного раба не получится — одно беспокойство. Бросьте в темницу. Послезавтра праздник — казним. Голодом не морите, чтобы не обессилел. Людям нравится смотреть на чужие страдания. Пусть насладятся вдоволь… — и ушел.