Два чемодана разложены посреди комнаты. Я наматываю вокруг них нервные круги и хаотично складываю самые разные вещи. Выглядит сие действие не очень, но остановиться не получается.

Оказывается, за последние годы я умудрилась разжиться кучей одежды! А детского-то сколько!

В какой-то момент одолевает отчаяние, я понимаю, что надо брать с собой весь дом, и никакие другие варианты не стоит даже рассматривать. Поднимаю голову и с мучительной тоской смотрю на Давида.

Он стоит у панорамного окна, спиной ко мне. И как будто замер вне времени.

Кира лежит в паре метров, смотрит на хозяина влюбленными глазами. Едва я перестаю шуметь, в доме становится тихо и как-то хорошо.

Суета отступает. Я тоже подхожу ближе.

Там, за окном, черная водная гладь, на которой вскоре оранжевыми всполохами растечется рассвет. Я по минутам знаю, как это будет — как небо окрасится цветной палитрой — в желтый, оранжевый, красный, вода заискрится. Давид тоже это знает.

Мы смотрим на то, как одинокий корабль мигает где-то ближе к горизонту и предвкушаем чудо.

На душе становится очень спокойно.

Кусочек рая в мире жестокости, который когда-то укрыл всех.

— Ветра совсем нет. Странно, — говорит Давид.

И правда не завывает. Я соглашаюсь:

— Редкость для сентября.

Спохватившись, он оборачивается:

— Все, ты собралась? Надо двигаться.

Мы смотрим друг на друга, в этот момент почему-то все становится кристально ясно, паника испаряется. Я точно понимаю, что возьму с собой: подгузники, лекарства, сменное белье и немного базовой одежды. Все остальное в новую жизнь тащить бессмысленно.

Говорю:

— Да.

А потом, чуть помешкав, спрашиваю:

— Не будешь скучать? По всему этому, — киваю на окна. За ними сейчас чернота, но еще пару часов, и вид откроется настолько поразительный, что с непривычки можно заплакать.

Давид пожимает плечами, будто прислушиваясь к себе.

— Я обычно скучаю не по местам, а по эмоциями, которые там испытывал. И кстати, далеко не все эмоции, которые я здесь испытывал, были положительными.

— Но вид отсюда шикарный.

— Это точно. Лучше, чем я думал, когда стоял на голой земле и прикидывал, как расставлять дома. Тогда здесь трава росла по колено, да гуляли коровы.

Мы переглядываемся. И мне так нравится с ним переглядываться, что я снова улыбаюсь. Разве в вещах счастье?

— Я буду скучать, это сто процентов, — говорю решительно.

Он сгребает меня в объятия и мы вместе пару минут разглядываем очертания за окном, прислушиваемся к далекому шуму прибоя.

— Найдем еще какое-нибудь красивое место. Их много. До-фи-га. Все зависит от нас, и от того, какими впечатлениями и эмоциями мы наполним мир вокруг.

— М-м-м, какая философия. Повеяло Святошей.

— Повеяло, — смеется Давид. — Я часто вспоминаю его пространственные философские реплики.

— Святоша знает, как жить. В теории, разумеется.

— В теории, ага.

— А мы с тобой практики. И мы уж точно наполним наш мир самыми лучшими впечатлениями!

— Еще бы. Я бужу детей?

— Минуту!

Я срываюсь с места. Оттаскиваю чемоданы в кладовку. Достаю сумку и быстро складываю в нее самое необходимое, после чего мы идем в спальню.

Сонные детишки куксятся, выгибаются, когда я надеваю курточки прямо на пижамы. Они почему-то совсем не удивляются, увидев Давида. Смотрят на него сонно и спокойно, словно он просто ненадолго отходил и вернулся обратно. Послушно устраиваются поудобнее на его руках, словно именно так и планировали с вечера. Здорово быть ребенком.

Мы покидаем дом еще до рассвета.

Его микроавтобус припаркован через улицу. Пока я пристегиваю детей в креслах, Давид ставит сумки в салон и устраивает Киру. Мы трогаемся.

По пути останавливаемся у пары домов. Давид каждый раз берет одну из черных сумок и, оглянувшись, быстро перекидывает ее через забор. Когда он вышел из машины в первый раз, я проверила остальные сумки — в них были деньги.

— Это взятка какая-то?

— Благодарность.

— Кому?

— Нашим друзьям археологам. Ганс скорее всего захочет забрать себе и важные археологические объекты. Нужно будет их отстоять для будущих поколений.

— А если Ганс предложит им больше?

— Больше — не предложит. А эти деньги им возвращать жадность не позволит. Это по закону, мы просто поддержим тех, кто эти законы отстаивает. К сожалению, им платят слишком мало.

— Теперь курганы еще какое-то время будут хранить свои секреты.

— Лет пятьдесят.

— Тогда мне не придется мотаться в суд в качестве свидетельницы.