Венера дала небольшое интервью репортеру, который развенчивал миф о том, что богатые тоже плачут. Развенчать, как и было задумано, не получилось — плачут все и еще как. Зрители были довольны. История Венеры, кстати, была самой безобидной: другим девушкам досталось сильнее. Венеру просто бросили. Оставив отступные в виде дорогих подарков.

Я так не посмотрела ролик, поэтому понятия не имею, что в нем было. Ограждать себя от лишней информации — признак мудрости. Но был человек, который послушал и сделал выводы.

Савелий звонит мне ранним утром. Дети еще спят, Давид принимает душ, я же пью кофе на кухне, любуясь видом на столицу.

Святоша сразу начинает засыпать странными вопросами. Я по привычке пытаюсь отшутиться, мы так и не виделись с тех пор, как я узнала правду о Давиде, да и не поговорили толком, все так быстро случилось.

— Поменяла телефон? — уточняет он.

Да, я приобрела новый мобильник на всякий случай. У Савелия раньше был доступ к моей геолокации, он всегда знал, где я нахожусь, и от этого было спокойно.

До момента, как мы выехали из отеля с Давидом.

— Старый сломался.

— И отключила мне доступ? Почему?

— Разве отключила? Надо восстановить. Видимо, или забыла, или не туда нажала, — кошу под дурочку.

При этом подмышки намокают так, словно бегу кросс. Я спокойно лгу людям, и не вижу в этом ничего ужасного, если ложь никому не вредит. Необходимость лгать Савелию — изматывает до предела. Давид сказал испортить с ним отношения, но сделать это оказалось сложнее всего. Я тянула до последнего.

— Надо же, какая ситуация, — язвит он.

— Ага. Слушай, мне надо заниматься детьми. Как раз горничная принесла кашу.

В дверь действительно стучатся. Кстати, рановато: я просила в восемь, а сейчас только половина.

— А вы сейчас, кстати, территориально где?

— Под Воронежем.

— Направляетесь в Карелию?

Мы туда не направляемся.

— Да, именно. Слушай, я понимаю, что ты не в восторге от моего романа с Северяниным, и тебя может это напрягать. Но он похож сам знаешь на кого, и относится ко мне хорошо. Поэтому просто отвали. Когда попаду в беду — позвоню.

— Думаешь, отвечу?

— Куда ты денешься, — хмыкаю я. — А кстати, у тебя-то самого как дела?

Я открываю дверь, и вижу Савелия собственной персоной с мобильником в руке.

Мир покачивается. От шока я роняю телефон на пол.

— Хорошо дела, — усмехается Святоша. — Превосходно, мелкая лгунья.

Поднимает телефон и протягивает мне, делает это так ловко, что я не могу уследить за моментом. Как-то так получается, что он раз и в номере. Закрывает за собой дверь.

Я беру мобильник из его рук.

На Савелии черная рубашка, черное пальто. И непроницаемая маска ледяного спокойствия.

— Черт, — шепчу я.

— Он самый. Привет, рыба моя, — Савелий наклоняется и клюет меня в щеку. — Где?

— Кто?

Все происходит быстро. Он убирает свой телефон в карман, достает оттуда пистолет и проходит в спальню.

О том, чтобы остановить эту двухметровую махину, не может быть и речи! Я бессильно всплескиваю руками и кидаюсь следом!

Давид как раз выходит из ванной, полотенце повязано вокруг бедер.

Увидев друг друга, они замирают.

Савелий делает шумный вздох. Поднимает руку и направляет на Давида пистолет.

Воздух застывает. А потом дрожит, будто готовое вот-вот треснуть стекло.

Мы все трое не двигаемся. На моих глазах в реальном времени разворачивается сущий кошмар.

Сердце молотит.

Оно категорически не согласно, чтобы всё кончилось именно так.

Самое слабое звено безупречного плана — Савелий Исхаков. Предугадать невозможно, пытаться предотвратить — бессмысленно. Оставалось надеяться, что он будет достаточно занят, чтобы проигнорировать мой очередной роман. Обычно Святоша с пониманием и юмором относится к плотским потребностям.

Давид не поднимает руки, не отступает. Смотрит, прищурившись. Савелий оглядывает его с ног до головы снова и снова, разочарованно качает головой:

— Где у Алтая совесть была, там хуй вырос. Так про тебя ее батя говорил? — кивает в мою сторону. И восклицает: — Пиз-дец!

— Святоша, ты что, мать твою, делаешь, — говорит Дава спокойно. — В номере дети. Пистолет убери.

Савелий качает головой.

— Стой ровно, — бросает взгляд в меня. Глаза у него воспаленные, дикие. — Тебя тоже касается. Потянешься к сумке, ящику стола — я стреляю.