Он смотрел прямо на меня. Не агрессивно, нет, скорее сдержанно. Но так, что я сразу понял — снимать его не стоит.

Отошёл чуть в сторону, сделал пару общих кадров.

Под ногами звякнула пустая гильза. Я окинул взглядом горизонт и увидел вдалеке тянувшийся дым. Когда обернулся, сириец уже сидел у АГСа, проверяя механизм. Я хорошо понимал, что когда всё начнётся, этот мужик первым откроет огонь. И не промахнётся.

Закончив, он медленно встал, поправил ремень с автоматом и, не говоря ни слова, похромал в сторону ангаров.

— Мохамед у нас неразговорчивый, — сказал кто-то сбоку.

Я обернулся и увидел солдата в пыльной форме, сидевшего у ящика с боекомплектом.

— Почему? — поинтересовался я.

— У него с израильтянами личные счёты, — тот пожал плечами. — Под бомбёжку в Эль-Кунейтре у него попала семья. Жена, две дочки, мать. Он их потом сам выкапывал из-под завалов.

— Это было во время прошлой войны?

— Да. Но он до сих пор не говорит об этом. Ни с кем. С тех пор и служит в армии.

Боец замолчал.

Когда я вернулся к штабу, Сопин говорил по рации, кивая кому-то у карты. Краем уха я уловил фразу:

— … трое взяты в плен, один ранен. Из наёмников.

Я остановился, поймав на себе пристальный взгляд Игоря Геннадьевича.

— Прогулялся? — спросил Сопин, предлагая мне сигарету.

— Спасибо, не курю. Да. Правда, появилась ещё одна мысль.

Игорь Геннадьевич прокашлялся, понимая, на что я намекаю.

— Посмотреть на пленных хочешь? Ну… не знаю.

Сопин замолчал, потом всё же повернулся ко мне и улыбнулся одними уголками губ.

— Внизу, в подвале склада, который первой волной зачищали. Их разделили. Израильтяне в одном помещении, наёмники в другом. Только с кем-нибудь из местных иди. Без них туда лучше не лезь. Хотя… с ними тоже не совсем хорошо. Сам понимаешь, война.

— Конечно.

Появился Сардар, а с ним рядом тот самый неразговорчивый сириец.

— Мохамед, проведи нашего корреспондента, — дал ему команду Сардар.

Сириец посмотрел на меня вопросительно.

— Сопроводишь меня к пленным? — попросил я.

Он кивком показал мне следовать за собой. Подвал бывшего склада находился за ангаром. Там устроили импровизированный изолятор. Мы подошли к зданию, прошли в полумраке коридоров и лестничных пролётов.

Подошли к двери из металлической решётки, у которой стояли два сирийца с автоматами.

— Советский журналист, хочет посмотреть на пленных, — объяснил Мохамед.

— На кого смотреть хотите? Евреи отдельно. Наёмники отдельно.

— На всех, — сообщил я по-арабски.

Мохамед остался у двери.

Я вошёл сначала к израильтянам. Здесь буквально чувствовался тяжёлый запах пота.

Пленных было семеро. Большинство грязные, но не раненные. Ещё один с окровавленной повязкой на голове, а рядом с ним без видимых ранений, но в сильном шоке. Оба сидели на ящиках, упёршись спинами о стену.

Когда я вошёл, тот пленный, у кого был шок, чуть вздрогнул. Он забился в угол, глухо шепча что-то на иврите. Я не разобрал слов, но понял, что он молится.

— Кто вы? — на английском зашептал тот, что в повязке.

— Я советский журналист.

Пленные не шевельнулись, продолжили втягивать голову в плечи.

— Поговорим?

Ответа не последовало.

Понятно. Здесь не будет ни разговора, ни объяснений. Шокированный мужик в принципе вряд ли понимал, что происходит. Это было неудивительно в его состоянии.

Да и зная, сколько крови пролилось между арабами и израильтянами за все эти годы, особенно на Голанах, в Эль-Кунейтре, Южном Ливане, в Бейруте, о другой участи, как о казни, они уже и не мечтали. Нет, говорить они не будут.

Я задержался ещё на секунду, наблюдая, как одного из пленников пробивает крупной дрожью. Израильтянин с перевязанной головой впился взглядом в распятие, висевшее здесь на стене. Не знаю, откуда здесь взялся крест, но смотрелось очень символично.

Вздохнув, я развернулся и вышел, закрыв за собой решётчатую дверь.

— Молчат? — спросил один из охранников, и сам ответил на вопрос. — Боятся, и правильно делают… После всего того, что они натворили, пощады не будет.

Я зашёл в следующую комнату. Там были трое. Двое сидели, третий лежал на полу, закрыв лицо рукой. Наёмники. Двое белых, а третий чернокожий. У всех лица обветренные, покрыты ссадинами, у одного на руке повязка из куска штанины, пропитанная кровью.