Она фыркает, но молчит. Я чувствую её взгляд в спину, но времени совсем нет. Спускаюсь, тащу Лёху к своей фуре. Он тяжёлый, ноги волочатся, кровь пачкает мне куртку. Укладываю его на спальное место в кабине. Всё вокруг пахнет солярой и кожей, стёкла слегка запотели. Я лезу в аптечку, бинтую его раны, как умею. Йод воняет, Лёха шипит сквозь сжатые зубы, но не жалуется.

— Держись, брат, — бормочу, заводя движок. — Довезу тебя, не сдохнешь.

Фары режут ночь, трасса стелется вперёд, гул шин убаюкивает. Я стараюсь быстро не гнать, еду аккуратно, чтобы Лёху не растрясло.

Дни на трассе, как обычно, сливаются в одно целое. Я останавливаюсь на заправках, беру кофе, консервы, хлеб. Кабина пропиталась запахом бинтов, лекарств и немытого тела. Лёха лежит, дышит всё ещё хрипло, но глаза уже открывает чаще. Я кормлю его, как ребёнка: разминаю тушёнку, подношу ложку ко рту, чередуя с картофельным пюре.

— Ешь, давай, — шучу я, сидя на водительском. — Ложечку за Стаса.

Он слабо улыбается, но глаза почему-то после этого ранения уже не те — холодные, как лёд.

— Не жалеешь, что подобрал? — хрипит он, глотая тушёнку. — Бросил бы меня, и всё.

— Ага, щас, — фыркаю я. — Ты мне сколько раз спину прикрывал, а я тебя в кустах оставлю? Не дождёшься.

Лёха молчит, смотрит в потолок кабины. Я меняю повязки, и меня пробивает: самая большая рана, которая была похожа на рваную дыру, уже почти затянулась. Кожа нежно — розовая, швы почти не видны. Я моргаю, думаю: «Может мерещится. С недосыпа».

— Лёха, ты что, терминатор? — говорю я, стараясь шутить. — У тебя раны, как у кошки, заживают.

Он хмыкает, но не отвечает. Только смотрит, и в его взгляде мне чудится что-то чужое.

— Стас, — говорит он тихо. — Зачем ты это делаешь?

— Что делаю? — я вытираю руки, пахнущие йодом.

— Тащишь меня. Рискуешь. Мог бы сдать и спать спокойно.

Я стискиваю зубы. Термос с кофе тёплый, я делаю глоток, чтобы не начать материть друга.

— Потому что ты мой друг, Лёха, — говорю я. — И я тебя не брошу. Сколько раз тогда, ты за меня вписывался, прикрывал спину. Помнишь?

Он кивает, глаза блестят, но не от слабости — от чего-то другого.

— Помню, — шепчет он. — Ты меня вытащил, брат. Теперь я твой должник.

Я отмахиваюсь, но он хватает меня за руку, слабо, но цепко.

— Серьёзно, Стас, — говорит он. — Если припрёт, звони по этому номеру. Но только если всё будет по-настоящему хреново. Понял?

— Понял, — бурчу я, записывая его номер на обрывке чека. — Но ты сначала оклемайся, должник.

Когда я скинул груз и отъехал от Новосиба, Лёха уже сидел, пил и ел сам, даже шутил. Раны почти исчезли, шрамы остались, но не выглядели страшными, как в самом начале — были тонкие, как нитки. Я смотрел и думал про себя: «Это не нормально». Но молчал. На обратном пути, в Подмосковье, он попросил остановить. Ночь, фонари горят ровным бледным светом, трава мокрая от росы.

— Дальше доберусь сам, — говорит он и крепко жмёт мне руку. — Спасибо, брат.

— Береги себя, Лёха, — отвечаю я, но в груди тревожно.

Он уходит в куда-то темноту, шаги затихают. Я стою, смотрю вслед и думаю: «Это же Лёха, мой близкий кореш Лёха. Но в тоже время, после этого ранения уже не совсем он».

Моргаю, и воспоминания тают, как дым. Я снова на площадке завода, фары внедорожников режут вечер, высвечивая круг фанатиков из Братства Огня. Их дымчатые лица шевелятся, глаза горят красным, шёпот — «Ша’сар… Азаар» — бьёт по вискам, как молот. Метка на ладони пылает.

Я делаю шаг, встаю рядом с Лёхой, сжимая кулаки. Если драться, то вместе, как всегда. Но он кладёт руку мне на грудь, слегка отталкивает назад — не грубо, но твёрдо.

— Постой здесь, — говорит он своим холодным спокойным тоном.

Я хочу возразить, но его пустые, ничего не выражающие глаза заставляют замолчать. Алексей шагает вперёд, навстречу толпе. Люди в чёрном тянут руки, их пальцы напоминают обугленные кости, риелторы стоят позади, их татуировки шевелятся. Никак рычит всё громче, но не бросается — стоит, ждёт.

И тут Лёха неожиданно начинает движение. Его руки ныряют за спину, под пиджак, и в них появляются два клинка — серповидные, похожие на его значок, с широкими лезвиями. Фалькаты, кажется так это называется . Я видел такие на картинках в интернете, потом в музее Востока, но эти — живые, блестят, как ртуть. Алексей врывается в толпу, и начинается невообразимое.

Это нельзя назвать боем, по сути, это — танец. Танец смерти. Каждый его шаг, каждое движение — выверенный удар, каждый взмах лезвия попадает точно в цель.