Но долго думать о том, а куда это мы едем, не получилось: уже через десять минут мы остановились на Павловском аэродроме возле довольно странного самолета, каких я вообще никогда в жизни не видел. В обеих жизнях, и даже на картинке не видел, поэтому не смог удержаться от вопроса:

— А это что за чудище?

— «Зибель», нам эти самолеты немцы поставляют, ну и чехи немножко. Неплохой самолет получился, только моторы… Ну да ничего, если что случится, то сесть на нем мы всегда сможем. Давай, залезай быстрее, нас люди ждут!

Внутри самолетик оказался таким же странным, как и снаружи. То есть в салоне стояло восемь пассажирских кресел — но сами эти кресла мне напомнили почему-то больничку годов так шестидесятых: каркас из стальных небрежно покрашенных труб, сиденья, обитые лакированной, но изрядно обшарпанной кожей, да и конструкция явно рассчитана лишь на то, чтобы можно было все же попу на что-то положить ненадолго, а вот про удобство сидения в таком кресле без поручней явно никто и не задумывался. И, конечно же, никакого даже намека на ремни безопасности тут не было.

Я было решил, что меня все же в Москву везут, однако самолетик после взлета сразу же повернул в явно противоположном направлении (день был ясный и по солнышку узнать направление труда не составляло), и мысли мои тоже направление поменяли. Тоже в противоположном направлении — и, как пелось в популярной, известной всему Советскому Союзу арии, «предчувствия его не обманули»: через полчаса после того, как самолет приземлился, Зоя Николаевна завела меня в небольшую комнату, где вокруг стола сидело пятеро мужчин. И двоих я сразу же узнал, а Лаврентий Павлович, сказав училке «вы пока свободны», повернулся ко мне и сообщил:

— Товарищ Шарлатан, у нас к вам появились некоторые вопросы…

— И я даже знаю какие, — не смог удержаться от улыбки я, — вот только отвечу я на них в более… в более узком кругу.

— Что значит «в более узком»? — очень удивился товарищ Берия.

— В кругу, где вот этого — я демонстративно показал пальцем на очень хорошо знакомую мне морду, — не будет.

— Это почему?

— Потому. Потому что этот — и как физик говно, и как человек — тоже говно. Человек из говна, — я едва удержался от смеха, вспомнив памятник персонажу, именно так в народе и прозванном. — Я просто не могу отвечать на вопросы, которые будет задавать мне человек-какашка.

— Молодой человек, что вы себе позволяете?!

— Я позволяю себе говорить то, что я думаю. Я всегда говорю то, что думаю, и людям почему-то после этого жить становится лучше. И я думаю, что хреновый физик, предлагающий просто выкинуть в помойку очень много миллионов народных денег для изготовления придуманного им говна — сам говно. Лаврентий Павлович, если хотите, мы сейчас выйдем на десять минут и я свое мнение изложу более аргументировано, но только вам и, пожалуй… если вы пригласите еще и товарища Харитона, чтобы он вам пояснил кое-какие чисто физические моменты, то мы, мне кажется, придем к единственно верному выводу. По крайней мере, мне кажется, вам в любом случае будет интересно узнать, я прав или… абсолютно прав, не так ли? Ну что, пойдем выйдем?

Берия ненадолго задумался, поглядел на меня «страшным взглядом». Я неоднократно читал, что Лаврентий Павлович умел глядеть на человека так, что человек с трудом мог сдержать непроизвольную дефекацию — но мне почему-то страшно не стало. Все же мне тут пока всего лишь двенадцать лет, и что он мне мог сделать? Выпороть, в угол поставить? И даже если расстрелять прикажет: я уже очень прилично пожил, и даже когда-то успел смириться с тем, что долго мне не протянуть — так чего бояться-то? Так что я в ответ на Лаврентия Павловича глядел с улыбкой на устах, а он все же был человеком весьма умным. Поэтому спустя несколько секунд он встал:

— Юлий Борисович, давайте выйдем… с этим удивительно нахальным молодым человеком и послушаем, что он нам сказать хочет. Я думаю, что товарищи нас десять минут подождут, а мы… ваш кабинет сейчас ведь свободен?

Я, хотя и учился на программиста, учился-то в «атомном» институте и кое-что про -бомбу знал. На самом дилетантском уровне, но, думаю, по нынешним временам и мои знания были «вершиной науки». Поэтому, когда мы прошли по коридору и зашли в небольшой кабинет, на стене которого видела обычная школьная доска (почему-то зеленого цвета), я «тянуть резину в долгий ящик» не стал, а подошел к доске, взял в руки мел и начал свою (уже неизвестно которую по счету) «лекцию»:

— Лаврентий Павлович, вы со мной согласны хотя бы в том, что человек, предлагающий потратить многие миллионы на заведомо провальный проект — полное говно? Ну так вот, эта, извините за выражение, какашка предлагает бомбу сделать вот так: — и я нарисовал на доске общую схему «слойки». — Но так как человек-говно физику не знает, и особенно не знает физику взрыва, в отличие от Юлия Борисовича… кстати, очень приятно познакомиться, я — Шарлатан, а Лаврентий Павлович вас уже представил. Так вот человек-говно не учел, что при такой схеме рабочее вещество разлетится задолго до того, как успеет прореагировать, просто потому разлетится, что при атомном взрыве нейтроны будут лететь со скоростью в пятую часть от скорости света и просто вытолкнут большую часть продукта в область, где реакция синтеза уже будет невозможной.