Пожалуй, для него обернуться волком, возвращая целостность телу, тоже необходимо.

— Все, слышите меня? Волками — и до берега наперегонки! — больше для Мэллин прокричал Майлгуир…

Под волчьими лапами лед продержался почти до самого конца. Трещал, скрипел, истончался, покачивался… И развалился на куски уже у самого берега, куда волки выбрались мокрые, уставшие — но живые.

К воде со стороны леса и домов торопились волки. Побежали к лежащим, подняли, завернули в теплые одеяла.

Видимо, ледяные духи драконов далеко не каждый день навещают эти земли.

Майлгуир, приняв облик ши, кинулся к Мэренн. Она держалась за живот, видимо, больше от страха, но была в порядке. Огоньки трех живых существ трепетали в ней, видимые магическим зрением. Майлгуир сдержал желание поцеловать, обнял, прижал к себе.

— В бани, немедленно, — доложил Лагун, и волчий король не стал спорить.

— Надо было идти по земельке, — перебирая песок скрюченными пальцами, выдавил, лежа плашмя на берегу, Мэллин.

Может, и так, но признаваться в своих просчетах Майлгуир не собирался.

— Король не может быть неправ! — сверкнула глазами Мэренн, отстраняясь от Майлгуира и совершенно приходя в себя.

Ого, подумал Майлгуир. Это не Этайн, которая готова была стоять насмерть за любую живую душу и отвоевавшая когда-то жизнь Агги. Мэренн служила, служила не один год, она знала, сколько жизней может стоить предательство одного. Она могла бы послать на смерть — и сама пойти на смерть.

Что, впрочем, и сделала. Майлгуир поморщился и огляделся.

Домики виднелись недалеко. Небо совершенно посветлело, лед стаял.

— Принца и Антэйна, — скомандовал он тем, кто собирался нести своего короля, и они подхватили двоих лежащих.

Пусть в облике волка — волка хитрого, юного и задорного — брат и излечился, но от усталости после звериного бега, от мокрой одежды и холода не спасет никакая суть детей Волчьего дома.

Антэйн выглядел получше него, но всю дорогу прихрамывал и берег руку сейчас, хоть и пытался это скрыть.

Тяжелого Антэйна потащили двое, а Мэллин, которого поднял и понес громадный волк, от души радовался, распевая:

— Благодарю вас за службу, добрые волки! Ка-а-ак прекрасна жизнь!

Майлгуир, придерживая Мэренн, двинулся за ними.

— А скажите-ка мне, — осенило Мэллина. — Почему это самое спокойное место Благих земель вдруг стало чуть ли не самым опасным?

Король не отвечал, занятый Мэренн, которая наорала вот вообще ни за что. Даже зануда Лагун не дрогнул, и Мэллин мгновенно ощутил себя всеми позабытым. Насчет всех ему было привычно все равно, но Майлгуир мог бы…

Мэллин прикусил язык. Его еще ждет основательная выволочка от советника, который привычно не советовал покидать цитадель волков, но, зная принца, вздохнул и пообещал следить за Благим Двором.

В бане пахло пихтой, дубом, и было очень жарко. Перед носом Мэллина проносились волки, то выскакивая наружу, то влетая внутрь посиневшими и мокрыми. От одной мысли, что они ныряют в ледяную Колыбель, стучали зубы.

Его подхватили под руки и под ноги, куда-то засунули, потом вынесли и растерли, но теплее не стало.

Сказать, что Мэллину было плохо, ничего не сказать: перед глазами двоилось, руки тряслись, в голову будто забивали раскаленные гвозди. Накрыли на стол, и от запаха еды стало окончательно дурно. Мэллин зажмурился и опустил голову, но это отозвалось новой болью за глазами, да и ослепительно горячие гвозди начали двигаться активнее.

Сидячее положение, которое он занимал, ничуть держаться не помогало, но сползать на землю ему воспрещало чувство собственного достоинства — всего-то и случилось, что наглотался воды. Ну подумаешь, что вода перед этим была драконом. Летала и морозила все на свете…

Мэллин вздрогнул.

— С вами все в порядке, мой принц? — рядом оказался кто-то из патруля.

Чужие голоса словно раскалывали череп, и Мэллин еле разлепил губы для ответа:

— П-п-потрясающе просто.

— Я не понял. Что ты сказал? И почему до сих пор выглядишь так, будто только из-подо льда?

А вот этот низкий сердитый голос был очень хорошо знаком!

Брат, видимо, присел рядом — его лицо вдруг оказалось у Мэллина перед глазами.

— Н-н-не знаю, — и сам поразился неслышности своего голоса.