— Эй, Антэйн! — крикнул он. — Составишь кампанию? Уж больно ваш напиток мне понравился.

Молодой волк покосился без особой приязни, но принес второй кувшин и пару глиняных чарок. Осторожно, все еще плохо двигая правой рукой.

Теплая беседа срабатывала тоже, согревала душу и тело. Надо было только, чтобы собеседник захотел говорить с тобой. Мэллин умел как и вредничать от души, так и выспрашивать до этой же самой души, было бы желание. Антэйн определенно заслуживал того, чтобы просидеть с ним до утра, сжигая все ледяные тени. Найти бы еще тему для беседы, что увлекла бы тоже до сердца.

— Я был в Укрывище мельком. Расскажешь мне о своем доме? — попросил Мэллин…

— Ты понимаешь, — докладывал он под утро почему-то не Антэйну, а кувшину, — брат только кажется железным… Сл-л-лабак! — выдал он волку, мирно спавшему, уткнувшись в собственные руки.

Идея зайти к Майлгуиру была со всех сторон обдумана. Мало ли, до каких пор брат излечивал Мэренн, или Мэренн — брата? Тревожить королевскую чету Мэллин счел забавным, но опасным, и решил просто доспать.

— Мэллин!

Крик ворвался в сон и порвал его, как осеннюю паутину. Мэллин аж подскочил на лавке, подобрал к себе три одеяла, которыми его кто-то укрыл, огляделся, но ничего не увидел.

— А? Что? Где? Сегодня у нас что? День Проклятья? Или гулять можно? — голова соображала плохо, время смешалось в один тугой ком.

— Какого еще Проклятья, Мэллин? — очень молодой Мидир подходил ближе и улыбался, окутанный слепящим светом. — Нет никакого Проклятья и не было никогда.

Мэллину стало нехорошо.

— Э, ты чего удумал, не подходи, и ты кто вообще? — отполз по лавке, предсказуемо упал, треснулся спиной. — Приснится же такое!

Только поднялся, отряхиваясь, как подпрыгнул от грозного рыка:

— Мэллин!

— Так! А теперь-то что? — Мэллин осторожно поднялся и оказался нос к носу темным контуром не пойми кого. — Ты чего?

— Я тебя сколько раз просил! Просил! И ты никак не запомнишь! Просыпаться надо с третьего раза, но быстро!

— Мидир? — пригляделся Мэллин.

Лицо Мидира стало звериной мордой, при этом не волчьей, а драконьей.

Волосы на голове зашевелились, Мэллин рванулся назад.

Все окутал мрак, Мэллин сел-упал, а открыл глаза в белый полдень.

— Если сейчас я опять услышу… — осторожно произнес он.

— Мэллин!

Мэллин зажмурился, с головой закрываясь одеялом. Стало темно и глухо, звуков не было вообще. Мысли шумели, топотали крохотными ножками и подкрадывались с той стороны одеяла. Следовало, конечно, бояться своего воображения, но и спасти могло только оно. Мэллин вспомнил-представил Фелли, тут же показавшегося рядом, обнял игрушку и воскресил в памяти настоящего Мидира, который теперь Майлгуир, с его новым лицом и серебристой прядью в черных волосах.

— Мэллин, — совсем иначе прозвучало над ухом. — Ты просыпаться собираешься или нет?

— Да я и не сплю! — Мэллин радостно содрал все одеяла с головы и улыбнулся брату. — Ты нормальный!

— Я-то нормальный, — постучал его по плечу Майлгуир. — А ты чего скачешь, как олень? И зачем ты споил Антэйна? — понюхал вино и сморщил нос, как обычно, аристократически красиво. — Как ты мог!

— С трудом, братец, — притворно пригорюнился Мэллин. — Но я очень старался! И кое-что узнал!..

Вечером муж — ну надо же, муж! — занес ее на руках в отдельные покои, что использовались для разминания уставших волков или полного отдыха. Мэренн вдохнула знакомый запах, и дыхание стеснилось в груди. Она, вздрогнув, крепче прижалась к Майлгуиру.

— Что?

Сильные руки опустили ее на лавку, подняли подбородок.

— Согрета и покормлена, мой король, — прошептала Мэренн и опустила глаза. Сейчас начнет согревать лишь потому, что должен. Как она уже поняла, ради долга «ее король» может делать многое.

И вздрогнула от поцелуя в шею.

— Мало, — опалил он ее жарким дыханием.

— Не стоит, мой король, — отодвинулась Мэренн еще немного.

— Очень даже стоит, — придвинул он ее к себе. — Хочу, — прозвучало глухо и тяжело.

У Мэренн слезы навернулись на глаза. А на что она рассчитывала? Именно на это «хочу». Холод Колыбели, оскверненной драконом, вновь дошел до сердца, выморозил надежду на жизнь, оледенил веру в будущее, снежными пальцами коснулся любви — и заставил сомневаться во всем.