Тварь, которая пыталась извести Дорофеева-старшего, на мой прокачанный до высшего уровня Манок выползла сразу. Минуты не прошло с момента, как запалил. Я заметил в углу, у печи, чуть заметное шевеление и даже амулетом, позволяющим увидеть кикимору, пользоваться не стал. Просто шарахнул в том направлении Мечом.

Тварь мгновенно стала видимой. Меч развалил её надвое — голова с плечами и всё остальное. Пол заливала зелёная кровь. За моей спиной кто-то взвизгнул, но оборачиваться я не стал. Подошёл к твари.

— Ну вы совсем уже страх потеряли? В своём уме, вообще — на моего соседа рыпаться? Ты знаешь, кто я такой?

— Ненавиж-жу! — прошелестела кикимора. — Ты умрёш-шь!

— Слышал, ага. Вот, ей-богу — надоели до смерти… Ладно, недолго вам осталось.

Я даже бить не стал. Проткнул башку кикиморы аккуратно, чтобы ещё больше не напачкать пол зеленью. Клинок вошёл между глаз без усилий с моей стороны, будто сам по себе. Легонько, едва ощутимо тюкнуло в грудь двумя родиями.

— Вот теперь совсем всё, — оборачиваясь к Дорофеевым и компании, сказал я. — Прошу прощения, что намусорил, но вытаскивать эту тварь на улицу — потеря времени. А мне отдыхать пора, завтра в бой.

Ответом было молчание. Дорофеевы во все глаза смотрели на убитую кикимору. Справа что-то тюкнуло об пол. Я обернулся. Оказалось, что хряпнулся в обморок управляющий.

— Вот просил же слабонервных выйти! Кощей, подними его, и сваливаем. Ко мне там Разумовский должен был заскочить, уже заждался, поди.

Отмахаться от Дорофеевых, которые принялись в один голос меня благодарить и упрашивать остаться на ужин, удалось с трудом. Я пообещал, что непременно загляну на днях или раньше — надо же будет Андрея переправить обратно в Петербург. «Если ему, конечно, будет, куда возвращаться», — прибавил мысленно, но тут же упаднические настроения в себе подавил.

Мы с Кощеем перенеслись в Давыдово. В гостиной меня действительно дожидался Разумовский.

Кощей утопал в выделенную ему комнату, я плюхнулся в кресло.

— Ну что? Как у нас?

— Государыня со двором эвакуированы, — доложил Разумовский. — Перемещены в Меншиковский дворец. Хоть государыня его и не любят, но мужественно согласились претерпеть неудобства.

— Передай государыне, что я восхищен её самоотверженностью.

— Непременно. За здоровье государыни. — Разумовский поднял кубок с вином. Мы выпили. — Знаешь, — Разумовский поставил кубок на стол, — твоя речь имела большой успех.

— Моя речь?

— Ну, как же! Помнишь, на маскараде ты в довольно резких выражениях высказал обществу, как им следует себя вести в текущих обстоятельствах?

— Ну, теперь вспомнил. Если прислушались — молодцы, чё.

Разумовский покивал.

— Многие, мне кажется, впервые в жизни задумались о том, что за пределами столицы вообще есть жизнь.

— А. Ну, это нормально. Во все времена было… В целом — как оно?

— Да, полагаю, так же, как у тебя. Не понять, от чего больше поджилки трясутся — от страха или от нетерпения. — Разумовский улыбнулся, но глаза остались серьёзными. — Сейчас ведь на кон поставлено действительно всё. Завтра мы либо победим, либо… — он вопросительно замолчал.

Я кивнул:

— Верно, Никита. Так и есть. На кон поставлено всё. Один небольшой нюанс: «либо» меня не устроит. Не для того я тут столько сил положил, чтобы в итоге слиться. Поэтому надо побеждать. Без вариантов.

И в ту же секунду ударили напольные часы. Стояли они тут, если верить рассказам Тихоныча, с того дня, как построили дом. Звук гулко, торжественно раскатился по гостиной.

— Полночь, — обронил Разумовский, дождавшись, пока часы ударят в двенадцатый раз. — Не успел я в Петербург вернуться, ну да ладно… С Новым годом, Владимир!

Он поднял кубок. Я кивнул.

— Там, где я рос, говорили: как Новый год встретишь, так его и проведёшь. А мы с тобой сейчас — в доме, который я своими руками избавил от долгов и нечисти. Доме, где меня любят, где всегда рады мне и моим гостям. Где сами стены охраняют. И сидим мы тут с тобой, два боевых товарища, и пьём за грядущую победу… С Новым годом, Никита!

Мы сдвинули кубки.

Разумовский вскоре отчалил. Ему ещё предстояло работать, работать и работать, как завещал великий… Эм… Не знаю. Кто-то великий, наверное, завещал.

Сразу после этого мы с Кощеем отправились в яйцо нести бессменную вахту. Взяли перины, подушки, а также «вкусняши от Наташи», как я за глаза назвал разнообразные бутербродики, со вкусом запечённые тёткой Натальей.

— Вообще, название — топ, — заметил я, лёжа на перине в бледном свете голограммы. — Я бы, может, даже франшизу такую раскрутил. Только вот две беды: во-первых, тётки Натальи мне самому мало, никому не отдам, а во-вторых, даже если отдам, она масштабов не потянет. И обучать — бесполезно. Это ж талант, это богом даётся. Маруся, вон, вроде при тётке Наталье крутится постоянно, и учила та её, а толку? Не, ну Маруся неплохо готовит, конечно, но не сравнится же. Вот эти, с рыбкой попробуй — обалдеть, лимончик ещё так в тему.