Он был. И вода пошла теплая.

На первую, что с них текла, страшно было смотреть.

Она содрала с себя мокрое платье, ботинки, замоталась в полотенце. Осторожно раздела сына. Он уже пришел в себя, но был вялый, как кукла, и только вздрагивал, когда она невзначай касалась флейты, словно это был оголенный нерв.

Она старалась не касаться. Говорила, будто это обычное купание, каких было – не сосчитать. Развела облако пены и пускала пенные корабли. Дула пузыри, растягивая между пальцев мыльную пленку. Со словами: “А вот водопад!” поливала из ковшика. Когда вода попадала внутрь флейты, получался звук, красивый, будто ручей сквозь лед шуршит. Вейн прислушивался, осторожно улыбался, и в тусклых глазах начали потихоньку разгораться искорки-звезды.

Сам собой вспыхнул камин, плед ткнулся под руку, когда Анар устроилась в кресле с Вейном, завернутым в большое лазурное полотенце. Новое. Оно пахло новым и сухой лавандой, которой Анар перекладывала белье в шкафу.

Случалось, она привозила из Верхнего не только книжки или что-то необходимое, но и кое-что вот такое: полотенце для уюта, толстую хрустальную линзу на ручке для забавы, баночку румян, потому что хотелось.

Хладны ведь не румянятся сами по себе, разве что встречают на пути из леса бесстыжих наглоглазых простоэльфов, которые, попросившись на ночлег, в ту же ночь предлагают отведать поцелуев на десерт, отбирают сердце, называют женой, оставляют взамен чудесное звездноглазое дитя и пропадают без следа.

– Виен’да’риен, – приговаривала она, покачивая сына на руках и тихонько целуя то в лоб, то в колкий ежик волос, – мой сладкий малыш, ты такой красивый, самый красивый ребенок в мире, мое сокровище, мое чудо. Мы здорово друг дружку напугали, солнышко. Прости, что кричала. Я должна была подумать. Я ведь взрослая. Я должна была тебе объяснить про кровь, но я не… Я думала, предостеречь важнее, чем объяснить. Я ошиблась. Я боялась, что ты сделаешь что-нибудь такое, что нельзя исправить.

– То, что я сделал, нельзя исправить, – шелестом отозвался Вейн. – Он хотел отнять флейту. Он первый. Как крыс. Первый… укусил. А я сказал: “Отдай” и забрал все. Флейту, кровь, свет. У всех.

– Все будет хорошо, солнышко. Никто не знает, что это ты. Вдруг дикий зверь напал?

– Дикий зверь и напал. Я.

– Никто не знает, что ты есть. Это секрет. Просто еще один секрет. Как с подвалом. Как с птицей.

– И с кошкой.

– Большая кошка?

– Маленькая. Очень жалко было. Нечаянно, ма, я не хотел, я не хотел, я не…

– Тише, тише. Я верю. Это все секреты?

– Девочка, – сказал Вейн и задрожал. – Это она мне кошку принесла, а потом увидела, что стало и убежала.

– Ничего. Убежала и убежала. Тише. Все хорошо. Ты дома. Со мной.

– Ты правда думаешь, что я чудовище? – снова зашелестел он, когда притих и успокоился.

– Я так не думаю. Ты… Ты слышал только это? Из всего, что я сказала, прежде чем ты убежал?

– Ты кричала. Дышала глубоко, как когда кричат, а звука все не было.

– Я не кричала, я перепугалась, что ты съел слишком много, что делал это и раньше и молчал. Нам нельзя есть кровь хищных животных часто так же, как кровь разумных, возникает привыкание, безумная жажда, которую невозможно контролировать. У всех. Драгулы, к роду которых я принадлежу по крови, так натаскивают своих “псов”, боевиков-берсерков. Провинившихся вампиров запирают и кормят только кровью, а потом те готовы на что угодно ради новой порции. Но когда такой “пес” срывается с поводка…

– Я…

– Ты ребенок. Ты запутался, а я не заметила вовремя. Я виновата перед тобой.

– Мама…

– Да, малыш?

– Я все правила нарушил. Совсем все. Я негодный сын. Я исправлюсь. Не плачь. Только не плачь. Мам…

– Мм?

– А можно мне чай?

– Можно.

– Мам…

– Что?

– Не купай меня больше. Я сам. Ладно?

– Угу.

– Мама! Ты плачешь? – вскинулся он.

– Нет, – Анар дернула плечами, смех облегчения, немного нервный, но счастливый все равно вырвался, – не плачу. Ты годный сын. Можно чай. И купать не буду. Сам купайся. И на кухню тогда тоже сам иди. Брысь с коленок.

Свет горел в кухне до утра. Было это, наверное, неправильно, ведь ночью правильным детям в правильных семьях полагается спать, а не устраивать с матерью чайный прием с дегустацией всех имеющихся сборов и проверкой, из какой кружки вкуснее пить. Но вкуснее вышло с медом. Тем, что еще ир Комыш приносил. Анар как чувствовала, припрятала глиняный горшочек. А кружка любая годилась.

Только это в правильных семьях. А в неправильных происходит именно так, как произошло. Главное ведь не правила, а то что есть кто-то, с кем можно всю ночь жечь на кухне свет.

Когда желтый прямоугольник, который падал от кухонного окна на часть двора и щекотал основание ограды, выцвел с приходом утра, у калитки появились гости.

– Мама, – сжался в комок Вейн. – Мама, кто там?

– Это ко мне, солнышко. Наверное, заболел кто-то.

– Или их нашли, – выцветая прямо на глазах прошептал Вейн.

– Мне все равно нужно пойти. Я постараюсь недолго.

Анар обняла сына. Дождалась, пока его сердце перестанет громыхать сильнее, чем ее собственное, подхватила рабочую сумку, серую шаль от знобкого утреннего воздуха и вышла к просителям, среди которых был страж со значком надзора на куртке.