Обеденный зал постоялого двора внушал надежду, что комната все же окажется приличной, но увы. Все что Терин подумала о комфорте данного помещения, было написано у нее на лице.

– Здесь не так и дурно, на самом деле, – заметил Питиво. – Мне доводилось ночевать в гораздо худших местах, а однажды и вовсе в склепе на кладбище.

– Вы некромант, ночевать в склепах ваша, в некотором роде, профессия, но я нет и в этом склепе точно не останусь, несмотря на большую кровать, в которой троим места достанет. Здесь кого-то убили, а комнату заговаривали. Причем несколько раз.

– Вы видите? – удивился Пи.

Он-то как раз видел. Почуял едва заметный специфический душок прерванной до срока жизни. Но его, как и “зудящие” огрехи коллег легко было приглушить, начертив вокруг места для сна обычный отвращающий контур.

– Вижу не слишком хорошо, – ответила веда Герши, – но достаточно хорошо чувствую. Следы ритуальных некромантических плетений. Особенно печати изгнания.

Пи немного подумал. Раз уж он взялся вести себя как приличный. Приличия и некое подобие совести не позволяли оставить даму, фактически жену, ночевать в экипаже, поэтому он предложил провести ночь в обеденном зале.

Там нашелся столик в углу, а к нему, после краткого разговора с управляющим, два вполне удобных кресла и плед для веды. Подали ужин. Без изысков, но горячий и сытный. И много чая, куда Пи попросил добавить имбирь и чабрец, чтобы усталость и сон не торопились прервать беседу.

– И я все еще надеюсь получить ответы на свои вопросы, – добавил Пи, когда они устроились. – Хотя бы частично.

– Вам так важны имена? – спросила Терин

– Важны не совсем то слово. Мне любопытно. Итак?

– Вейн мне говорил, что отыскал убийц матери. Единственный, кого я запомнила, изгоняющий от инквизиции Гиор Джерго, умер последним. Причем Вейн постарался сделать так, чтобы Джерго понимал, что его ждет, и мучился еще до исхода. Знал ли Вейн или просто поступил по наитию, но все "должники" так или иначе погибли как Анар.

Питиво приподнял бровь, и Терин уточнила:

– По обычаям Ирия убийца должен получить равное нанесенному ущербу возмездие даже после смерти. Чтобы не нагнетать и так не слишком лояльное отношение провинций к центру, представители власти пошли местным на уступки. Тело Анар привезли обратно в Ид-Ирей, где оно было обескровлено и сожжено на месте гибели детей, а темный ритуал лишил ее душу возможности возродиться снова. Пепел с места сожжения предписали отвезти к морю и предать соленой воде, но ходили слухи, что капсулу бросили на дно озера в нижней долине.

– То что вампиры боятся морской соли, чушь. Это работает только с низшей нежитью. А вода действительно хорошо глушит магию, порой даже слишком хорошо, – кивнул Пи, – но у любой системы гашения есть предел прочности. А тут у нас налицо незаконченное дело, энергетическая связь на сути и крови… И что там Хаэльвиен про слабенький темный источник в озере думал? Если это именно то озеро, когда-нибудь беспечность может выйти боком. Светлые, в особенности эльфы, в силу своей природы, чувствуют слабые токи темной энергии куда лучше, чем самый опытный некромант. Что насчет дома? Туда вообще вошли?

– Вошли. Будто никакой магии не было. Никогда. Ничего. Просто старый дом, в котором много лет никто не жил. Пыль, мусор, просевшая крыша и частично рухнувший потолок, отчего на второй этаж не пройти, только в пару крайних комнат справа от лестницы. Если бы не погибшие дети и не тело Анар, если бы не показания тех, кто сторожил дом, вполне можно было счесть все выдумкой.

– Все так легко поверили, что женщина, столько лет лечившая и оказывавшая целительскую помощь оказалась способна на убийство детей?

Терин ответила не сразу. Сначала долила себе горячего чая, подышала над чашкой, грея руки о глиняные бока.

– Может и не все. Но и защищать не рискнули. Многие в общине считали, что Анар немного не в себе, шептались, будто ее ребенок погиб при родах, а она придумала себе, что нет, – продолжила Терин. – Уверена, она это знала. Сложно не заметить, когда одинокая женщина покупает детскую одежду или книжки. Или как она меняется в лице, если случайно упомянуть эльфов. Думали, она ненавидит мужа, который бросил ее, но на самом деле ей было…

– Больно, – договорил Питиво и тоже чаю подлил. – Он ведь возвращался?

– Да. Но с Вейном они не виделись. Вейн тогда был… Он говорил – застыл в нигде, между. Но мне сложно такое представить. Говорил, что ему снилось, как отец стоял на коленях во дворе и перебирал руками цветы. Те лиловые фиалки. Просил прощения, а лепестки рассыпались туманом у него в руках. Об остальном я ему рассказала.

– Вы? Об остальном?

– Я ведь говорила, что будто застряла в собственном неподвижном теле. И меня отнесли в дом к ирье, за которой моя мать помогала ухаживать, ведь ирья к тому времени уже не вставала, тоже по большей части спала и случалось, что не узнавала никого. Но Хаэльвиен Фалмарель назвал себя. Не знаю, как его пустили. Скорее всего, он и не спрашивал, зачаровал всех. Я слышала, как ирья сказала: “Пришел”, а он в ответ: “Да. Как обещал”, спросил о жене и сыне и услышал, что опоздал, что ни жены, ни сына у него нет, что беречь нужно сейчас и жить сейчас, а не когда-нибудь потом. Он весь онемел от боли. Очень больно оставаться живым, когда у тебя половины сердца нет. Ирья так сказала. Сказала, что заслужил. И долго смеялась, пока ее собственная половина сердца не перестала биться. Эльф ушел раньше. Чуть постоял рядом с ширмой, за которой был мой топчан, но не заглянул. Но его боль заставила меня очнуться.