Он не думал о физической близости и никогда не был близок ни с кем, но с Терин это вышло само собой. Без неловкости, смущения и стыда. Так же легко, как было дышать и не-дышать рядом с ней. А в маленькой спальне с полукруглым окном, куда они вошли, спустившись с чердака, поселилась тишина, у которой был звук, шепот, сладкий стон, свет.

– Ты сияешь, – говорил он, касаясь губами ресниц, скользя руками по гладкой коже, зарываясь пальцами в волосы, когда страсть отполыхала, и в мягкой поволоке сумерек осталась лишь нежность.

– Ты тоже, – сонно шелестела она, котенком прижимаясь к груди.

– Это твой свет, сердце мое, твой свет… Твой… Свет…

Сердце глухо ударило о ребра. Остановилось.

. . .

– Вейн?

Она вздрогнула, распахнула глаза, когда иглы когтей оставили на коже заалевшие бисеринки, а объятия превратились в капкан.

Лишь на миг, но…

– М-м-м, – беззвучно пропел, вызывая сладкий озноб, голос, который вот только шептал, словно гладил, едва касаясь. В алом сиянии глаз медленно гасли лучистые звезды.

Терин видела это потому, что глаза Вейна были так близко, что он касался своими ресницами ее ресниц. Тогда она протянула руку и комкая в пальцах неровно остриженное лунное серебро, прижалась еще теснее, к лицу, губам, ранясь об острое.

– Вейн, не бросай меня, не бросай меня так! Серое… там серое за окном, скоро рассвет, мы ведь хотели… вместе… Вейн, посмотри… Смотри на меня, Вейн! – просила она, а сердце билось так громко, громче, чем когда-либо. Сердцу нужно было достучаться.

Оттолкнул, скатился с постели, руки беспорядочно заметались по полу, нашли, схватили… флейту, лежавшую в складках оставленной у постели одежды.

Сжался в комок в углу, дрожал, дышал, со свистом и едва слышным стоном втягивая воздух, то запрокидывая голову, то прижимая лицо к коленям:

– У-у-уходи-и-и…

В окно словно градом ударило. Крылатым, черным. Треснуло стекло. Распластанное крыло оставило в трещинах дрожащее на ветру перо

Терин, едва не утонувшая в смеси ужаса и восторга, которые вызвал голос, вздрогнула, путаясь в простыне, сползла на пол.

– Вейн…

– У-у-ходи, м-м-м… Пожалуйста…

Она поняла. Она…

– Возьми, возьми у меня. Хочешь? Возьми…

– УХОДИ!

Она не помнила, как оказалась в щели между тяжелым шкафом и стеной и как долго там пробыла, словно кусок памяти начисто стерли, но, видимо, недолго, небо за окном было все таким же серым.

Вейн пропал. Часть его одежды тоже.

Терин выбралась, не найдя свет-сферы, кое-как оделась в полумраке и так же на ощупь спустилась вниз. Она не знала, что делать.

Толкнула дверь, которой заканчивалась лестница в торговый зал. Скрипнуло. Звук раскатился в густой тишине, распугивая тени. Из щели под дверью в комнату за прилавком, теплилось желтым.

– Вейн!

Будь Терин чуть выше, ей бы не поздоровилось. Обдав макушку и правую часть лица, мимо пронесся горячий щипучий ком и, задев и частично опалив распахнутую дверь, унесся в зал, где гудением ударился в витрину. Полыхнул защитный полог. Торговый зал осветило, бросив резкую тень вперед, через всю комнатку.

Всклокоченный артефактор с круглыми покрасневшими глазами опустил разряженный жезл и слегка побледнел, осознав, что чуть не навредил. На мастере Роме был халат поверх пижамы и мягкие домашние туфли. Из кармана торчала флейта.

– У меня бессонница, а чай закончился, вот я и вышел подышать, – зачем-то принялся оправдываться артефактор, хотя его присутствие было здесь уместнее, чем присутствие Терин. – Потом весь этот свет и погасло. Я решил, Вейн опять в мастерской что-то перевернул или вдруг воришки. А тут дверь и вы, и… А что вы здесь?.. О! – Ром смущенно кашлянул, на мгновение отведя взгляд, и спохватился: – А где Вейн?

Терин села. Руки вздрагивали от пережитого. Она комкала платье, стискивала пальцы, стараясь не выпустить панику и слезы. Она не знала, может ли сказать наставнику Вейна о том, что происходит, и не знала, как именно сказать. Но артефактор ждал, а она в чужом доме ночью, одна.

– Он… С ним, кажется, беда, мастер Ром. Я боюсь, я…

Имрус Ром нервничал. Он бросил жезл в кресло почти сразу, а теперь покачивал в руках вытащенную из кармана флейту, точно такую же, как была у Вейна. Или очень похожую.

– Что это у вас?

– Это? Это Вейн сделал, вроде как экзамен. Он ведь мой ученик. А ученику нужно сделать копию любого артефакта и что-то свое. Вейн сделал эту флейту. Ему не нравится слово “копия”, считает его мертвым, без души, как конструкт, и говорит “отражение”. У меня же бессонница, я смотрел, что у Вейна получилось у себя дома, затем вышел подышать…