Навстречу.

Все случилось не сразу. Не в тот день, когда они посмотрели в глаза своим страхам и преодолели пропасть.

В тот день они сидели друг напротив друга держась за руки, вполне счастливые тем, что можно касаться друг друга. Вейн говорил, он за всю свою жизнь, наверное столько не говорил, а Терин слушала. О доме, который вырос, потому что сердцу танэ Фалмари нужно было место, где она и их ребенок смогут быть в безопасности. Месте, где поет тишина и прячется от чужих глаз светлая детская с привязанной к потолку плетеной колыбелью. Комнате, в которой заперли любовь из лунного света, звезд, печали, слез, невозможных обещаний, отчаяния и рассвета. Кухне, в которой тепло просто так, гостиной со старым камином и похожей на крыло серой шалью на подлокотнике кресла. Про тонущий в тумане двор, глупых сонных светлячков под крыльцом, и странного лилового цвета фиалках, которые растут у дорожки и на которых одинаково прекрасно выглядит что иней, что роса, что слезы прощания.

В тот день Вейн ушел с чаем для хорошего сна, за которым отправлял его мастер Ром задолго до сумерек. Он впервые забыл накинуть на голову капюшон. Терин убрала волосы, долго гладила и перебирала прядки, так ей нравилось как мерцает в них свет из окна и тот, что не в силах сдержаться, излучал Вейн. Стянув пучок алой лентой, Терин смеялась. Извинялась, что другой у нее нет, потому что лент она не носит, вот только Вейн теперь как ирийская невеста. От ее смеха было щекотно внутри, Вейн улыбался в ответ и света делалось больше.

Короткие пряди щекотали шею. На затылке немного тянуло. Наверное один из волосков попал в узел, но Вейн не стал поправлять. Это было похоже на струну, которая натянулась между ним и Терин. Он точно знал, если сейчас обернется, она почувствует и выскочит на крыльцо, но не стал. Столько всего… Нужно побыть с собой. И ей и ему. Особенно ей. Больше всего Вейн не хотел, чтобы она привязалась к нему из-за того какой он, из-за невольного призыва, который он мог излучать вместе со случайно пролившимся светом.

Но едва заканчивались задания, оставленные мастером Имрусом на день, Вейн возвращался в лавку на углу, входил, протягивал руки и начинал говорить. Терин ни разу не прервала. Не уронила ни слезинки. Не одернула. Не осудила. Не посмотрела как на чудовище. И взгляда не отвела ни разу.

Зато рассказала, как лежала в беспамятстве, и об отце, приезжавшем в общину. Вейну было горько, танэ Фалмари так легко поверил, что никого не осталось. Но когда сердце разбито, верить в невозможное… невозможно. У отца ведь был хран с каплями крови, неужели, когда Вейн спал, растворившись в тенях под защитой дома, он все равно что умер?

Вейн признался-сказал о голоде, одиночестве, разбитых зеркалах, слезах матери, ревности, страхе, птицах и мотыльках, о том, как терял себя, и том, что держало: свет оставленной отцом флейты, горячие руки ира Комыша, мамина любовь и окошко в ограде, сквозь которое он однажды увидел девочку, не боящуюся протягивать руку навстречу.

Про побег, про подвал, про отчаянную попытку матери все исправить, про месть и другого себя он рассказывал уже на втором этаже лавки артефактора.

Терин попросила показать, как он живет и Вейн отвел ее в свои крошечные комнаты наверху, а потом по откидной лестнице на чердак.

Она долго перебирала газетные вырезки, которые Вейн собирал в старом сундуке в углу. Мастер был уверен, что он собирает заметки об эльфийских домах, которые располагались на газетном листе в одном и том же месте и не догадывался, что дело было в оборотной стороне, куда неизменно попадали сведения о найденных на окраинах телах.

Заметок было много. Часть из них была еще из Корре. На вырезках не было дат, а от того что Вейн сам иногда перебирал их излучая эмоции, бумага не выглядела потрепанной или старой.

– Это все… ты? – спросила Терин и Вейн слышал ее тревогу.

– Я… Может быть. Я не все это помню. Но я должен помнить. Смотреть своему страху в глаза и обязательно дождаться рассвета, чтобы знать, чтобы быть уверенным, что чудовище спряталось. Теперь все. Теперь ты знаешь обо мне все.

Он был словно голый нерв, словно с него содрали кожу, мышцы и вынули кости, а сердце, живое, билось, и тень-свет дрожал гаснущей на ветру свечой, отражаясь в глазах напротив.

Темные. Но один голубой, а другой почти, потому что часть радужки была карей.

– Обними меня, – обжигая отчаянием попросила Терин, подойдя так близко, что своим обнаженным сердцем касалась сейчас его собственного или будто бы оно было у них одно.

Он сам сейчас более всего хотел тепла, хотел рук, стискивающих до невозможности вдохнуть, но она попросила. И быть может в этом все дело? Когда до дрожи желаешь согреться, нужно согреть кого-то еще, забыв о себе.

Она снова винила себя, роняла соленый бисер с ресниц. Столько воды… Целое море. Капли скользили по щекам, ныряли в волосы или скатывались к уголкам дрожащего рта. Капли можно было поймать руками, но руки нужны были, чтобы обнимать, и тогда Вейн коснулся губами. Мокрых щек и волос, уголков дрожащего рта. И одно на двоих сердце запело от нежности.