«Он всего лишь слабый человек. Человечишка».

А вот Реметалк такое бы сказал, не задумываясь. Да и другие… братья.

— Тзир — человек, — подтвердил Залдас, — он верен. Просто глуп. Как и Бицилис. Простой приказ они поняли… через задницу. Тзир притащил сюда толпу мальчишек, но не Бергея! Не смог уследить за одним сопляком! А Дарсу и вовсе бросил в Сармизегетузе! Воистину, эти тупоголовые кретины сполна заслужили все беды, что на них обрушились.

Дардиолай стиснул зубы.

— Тебе и правда нет дела до того, что станет с Дакией?

— А что с ней станет? — насмешливо спросил Залдас.

— Ну… — опешил Дардиолай, — вообще-то её поработят римляне. Нашу землю.

— Мне есть дело только до того, чтобы в час, когда всё вокруг рушится, сберечь силы, способные противостоять Змее. И твой долг в том, чтобы стать моими руками. А вовсе не в службе честолюбивому глупцу, уже потерявшему голову. Иди спать. Завтра ты едешь на поиски внуков Зейпирона.

— Ты уже послал пятерых. Мало?

— Они тебе в подмётки не годятся. Едешь ты. Это не обсуждается.

Дардиолай поднялся. Ему хотелось что-то сказать. Что-то значительное. Гордо вскинуть голову и храбро бросить: «Нет».

Он промолчал. Повернулся, шагнул к выходу. Остановился.

— Чего застыл? — прозвучал за спиной недовольный голос.

«Хорошая у Сусага дочка. Искусная».

Он ничего не сказал про Тармисару.

Хотя нет. Сказал.

«Всё зло от баб».

Дардиолай повернулся.

— Скажи, отец, — его голос дрогнул, — Дайна — моя дочь?

И в ответ непреклонное:

— Нет.

Дардиолай опустил голову. Вышел.

Залдас остался неподвижен. Долго так сидел.

Зашипели факелы, будто в них попало масло, затрепетало пламя от возникшего дуновения ветра. В дальнем углу мегарона за спиной Залдаса задвигались тени, там начал клубиться невесть откуда-то взявшийся туман. Он становился всё плотнее, тёк, закручивался в спираль и будто бы светился, мерцал.

— Радуйся, Аглай, — сказал Залдас, не поворачиваясь, — где шляпу потерял?

Из тумана выступила тонкая фигура. Молодой человек, в чёрном плаще, покрывавшем голову.

— Спешил очень. Ветром сдуло. Радуйся, братец.

— Не называй меня так.

— Извини, братец. Ты, стало быть, ныне не в полном, так сказать, составе? Извини, с глазами что-то.

— Приложи керикеон. Люди говорят, помогает.

— Непременно последую столь мудрому совету.

— Зачем пожаловал? — поморщился Залдас.

— Новости тебе рассказать, — молодой человек обошёл стол и бесцеремонно уселся на стул, который недавно занимал Дардиолай, — а то сидишь в своей норе и ничего не знаешь.

— Хорошие новости или плохие?

— Ну, как сказать. Наверное, хорошие.

— Говори, коли так.

— Отец решил, что хватит это всё терпеть и пора кончать с ал-Каумом. Не благодари, я знал, как ты будешь рад это услышать.

— Вот так внезапно решил? — хмыкнул Залдас.

— Ну почему? Тут Раббэль удачно протянул ноги, ну батюшка и объявил, что момент настал. Опять же здесь, у вас, всё закончилось.

— Не надорвётесь?

— После того, как ваших отпинали? — молодой человек широко улыбнулся, — думаю, нет.

— Ну, тогда боги в помощь.

Аглай хмыкнул.

— Ты и верно не в себе сегодня, братец. Прости, Залдас.

— А ты как-то чрезмерно возбуждён, Аглай. Не похож на себя. Никогда я не поверю, что ты спешил ко мне похвастаться.

Аглай помрачнел.

— В общем-то, ты прав. Траян ещё не покинул Дакию, а уже объявил новую провинцию, Арабию Петрейскую. Набатее конец. Но там какого-то Малику-самозванца провозгласили царём и без крови не обойдётся.

— Кого это остановит?

— Ты прав, точно не отца. Не получилось у Александра, получится у Траяна. С Душарой мы разберёмся. Вот только…

— Только ал-Каум не водит рати, — подхватил Залдас, — хоть и повелевает воинами.

— Да… — выдавил из себя Аглай. Было видно, что это слово далось ему с большим трудом.

— И змея жалит исподтишка…

Некоторое время они молчали. Залдас потянулся к кувшину и вновь наполнил чаши. Одну предложил гостю.

— Шай ал-Каум, пастырь народа, — проговорил Аглай, задумчиво катая вино по стенкам чаши, — добрый бог, который не пьёт вина…

— … и потому требует жертву кровью, — закончил Залдас, и внимательно посмотрел на гостя, — твой отец, Аглай, Наилучший и Величайший, получит ещё сотню-другую статуй, но нарушит равновесие, которое соблюдается уже несколько веков после смерти Александра.