Залез под шкуры. Блаженно потянулся.

Хор-р-рошо!

А Тармисара сейчас в тесной норе с девочкой ютятся. И баню им никто не предложил.

— Ну и сволочь же ты, Збел, — прошептал он еле слышно.

Вылезать из постели уже категорически не хотелось.

— Да, порядочная сволочь…

Скрипнула дверь. Он повернул голову.

На пороге стояла Тармисара.

«Ты сбегай там».

Вот же… мерзавцы.

Она куталась в плащ. Он сел в постели. Не сказав ни слова, смотрел на неё. Она тоже молчала. Оглядывалась по сторонам.

— Предупреждал твой отец, что свяжешься с «этим безродным бродягой» — окажешься с ним в убогой хижине, — проговорил Дардиолай, — так и вышло.

— Бывает хуже, — ответила она.

Да, у неё сейчас куда хуже. Он прикусил губу.

— Для такого, как ты, должно быть неважно. То есть, ты не такой, как все, для тебя безразлично то, чего другие всеми силами добиваются. Одним нужно богатство, золото, земли, а тебе даже жизни не жалко, всё другим отдашь.

Тармисара хотела ещё что-то добавить, но не стала. Мялась, сжимая в руке края плаща, который только её пальцами и держался на плечах.

Дардиолаю хотелось сказать, что он бы ради неё всё сделал, сердце отдал, если бы попросила. Не осталось у него ничего более, только он сам. Вот, отбил от римлян, теперь она свободна. Ему хотелось обнять её, сказать, что они могут начать новую жизнь вместе, пусть прежние беды останутся в прошлом.

Но он не мог. Язык не поворачивался.

Тармисара смотрела на него, будто с опаской. В чём же дело? Как спросить? Слова не находились.

— Я не знала, что ты вот так… можешь. Думала, всё это досужие сказки и не бывает таких.

— Каких?

— Героев, таких, что один против всего мира пойдёт, самый настоящий, как из старых песен о воинах.

Шерстяной плащ сполз на земляной пол. Будто искры посыпались. Тармисара осталась в одной рубашке, туго натянутой на высокой груди. По коже Збела пробежал огонь, сердце забилось чаще. Холодная, страшная зима отступила, в землянку будто вернулся та давняя весенняя полночь. Костры на берегу, запах молодых трав, и девушка рядом. Она, его единственная страсть на всю жизнь.

Сейчас бы обнять её, а он ударился в самобичевание:

— Был бы я человеком, тогда да, герой. А так… Нечем похваляться. Не моя заслуга. Боги так одарили. Или прокляли.

Она вздрогнула. Отступила на шаг.

— Что же ты, это же я, — сказал он недоумённо.

В её глазах прятался страх. Она пыталась его скрыть, но безуспешно.

Он понял, в чём дело.

«Был бы я человеком».

Сам же и напомнил, когда она уже готова была забыть.

Тармисара увидела его в облике волка, и теперь не могла стереть из памяти страшного зрелища. Саму воплощённую смерть, потустороннее существо. Оборотня, никак не человека.

— Прости, прости меня, — зашептала женщина, — я не думала, что это так бывает. Думала, это просто… Я не знаю, как сказать. Прости меня, Дардиолай.

От медленно поднял ладонь с растопыренными пальцами.

— Но ведь это не волчья лапа.

Она помотала головой и прикрыла рот руками, будто боялась не удержать злое слово.

— Я же не скрывал от тебя, — проговорил он медленно, — никогда.

В голосе звенела обида.

— Помнишь, как мы сбежали от всех, и пошли на озеро купаться? Я тогда тебе сказал, что не боюсь холодной воды и могу хоть на снегу спать. Помнишь? И ещё потом после того, как люди твоего отца пришли меня бить. Мы смеялись, когда они убегали. А я тебе сказал, что в следующий раз обойдёмся без драки, просто покажу им свои зубы и когти и они обделаются от одного моего вида. Ты забыла?

Люди думают, что только для женщин важно прошлое. Они склонны перебирать воспоминания, доставать их из памяти, любоваться, как украшениями. А для мужчин вроде как память о любви не важна, они живут настоящим.

Не всегда. Бывает, что воспоминания — это единственное, что остаётся человеку. Только воспоминания о прошлом, когда в сегодняшнем дне царит пустота.

Ничего не осталось, родины больше нет. Он не привёл на помощь союзников, не воевал вместе с остальными. Пытался отомстить римлянам, и то не особенно удачно. Его приёмный отец не желает и слушать о том, что у него на душе. Для него он лишь оружие, немногим уступающее в важности, нежели Бергей и Дарса, чья кровь пестовалась девять колен.

Но тоже породистый. Лучший из взрослых.

Дардиолай сжал зубы. Он — человек.

— Я думала, это шутка… — прошептала Тармисара, — а люди любят травить злые байки о тех, кому завидуют.

Ей вдруг стало невообразимо стыдно, ведь тогда она действительно слышала все его слова. Только мало обращала внимания. Тармисаре льстило, что её возлюбленный самый славный в Дакии, лучший воин, знаменитый Дардиолай Молния. Подруги завидовали. Любая, не задумываясь с ней бы поменялась. А она…

— Ты увидела зверя? — с горечью спросил Дардиолай и добавил с ожесточением, — да, я зверь!