– Слушай, придержи приказ ещё на денёк? Не знаю, но чую я – что-то ещё тут нечисто...

– Думаешь, кроме Сеньки ещё подельники были? Ну да без хозяина они не особо опасны, выловим их быстро. А хозяин вон тут в углу дохлый лежит. Ну да ладно, раз просишь – пару дней тебе ещё дам. Не жалко.

Когда Григорий вышел из Университета, от ясного было утра и начала дня не осталось и следа. Всё кругом было серо, сыро и уныло. Хлопья густого мокрого снега залепляли лицо, и голые деревья уныло качали свои обнажённые ветви. Через мост и по улицам тянулись обозы, и вороны пролетали тревожно, каркали, ругая то ли непогоду, то ли предвещая чего-то. Непонятная мысль так и крутилась в голове по краю сознания, никак не желая становиться ясной и понятной. Потому с усилием отогнав её в сторону, Григорий свернул к трактиру Юнус-абыя. Скажи неделю назад, что он будет вот так вежливо говорить и в хороших отношениях с содержателем воровской малины, Григорий плюнул бы выдумщику в лицо. Но сейчас, пока с чернокнижником закончили и пара дней есть – надо закрыть вопрос с тёмными делишками Павла Колычева, чтобы обезопасить Варвару. И тут без связей и помощи Юнус-абыя никак.

Парни-охранники в этот раз уже ни капли не удивились, когда их попросили проводить до хозяина. Встречал гостя Юнус-абый в той же самой горнице с шамаилями, куда приглашал их с Варварой просить о поисках Марджаны.

– Салям алейкум, уважаемый Юнус-абый.

– Алейкум ассалям, пристав. Присаживайся, выпей горячего чаю. Погода нынче – хозяин собаку на улицу не выгонит, только люди по делам ходят.

– Благодарю. Но я не по делам, а с благодарностью. Нашли мы чернокнижника. А перед этим Сеньку Дурова словили, он и навёл. Оба с поличным и оба мертвы, Казначей доволен. А без вашей помощи и без вашей птицы – ушёл бы Сенька…

– Моей птицы? – удивился Юнус-абый и взял в руки чётки, перебирая бусины.

– Да. Вы прислали в ту ночь птицу с ответом на мой вопрос, что Сенька покупал на базаре на золотой рубль. Этот ответ и помог его поймать.

– Но я не присылал никакой птицы.

Григорий вскочил, словно поражённый молнией. Вот что крутилось в голове! Теодоро, может, и ушлый, и с чернокнижием сообразил. Но заполошный, суетливый, да и трусоват сам на такое большое дело одному идти. Амбиций, может, и достаточно, а вот храбрости, наглости и расчёта – мало. Иначе не сидел бы на литературной кафедре и не промышлял мелкой подделкой документов. Прятать всё от махбарата, подставлять студентов, убирать одного за другим свидетелей и подельников… Тут нужен другой, холодный, расчётливый, безжалостный ум, готовый играть по таким ставкам, где на кону голова.

В горнице раздался треск и дробный стук – это хозяин порвал чётки. И бусины разлетелись по полу. Григорий вздрогнул: перед ним стоял не скромный владелец харчевни Юнус-абый – а словно шагнувший из прошлого атаман Юнус-мурза. И до того жуткой яростью и чёрным гневом полыхал его взгляд, что Григорий аж сделал пол шага назад.

– Обманул, шайтан, он думал – всех нас обманул. Сдал подельников, а сам отсидится и по новой? Найди его, пристав! Найди и скажи мне имя. И клянусь, что если этот шайтан в обличии людском, кто навлёк позор на мой род и совратил мою племянницу, если он только попробует уйти от закона людского – его догонит возмездие Господне!

– Найдём, почтенный Юнус-абый, найдём обязательно, – проговорил Григорий в ответ.

Поднял глаза – медленно, по телу растеклась, ватным мешком ударила тяжёлая, накопленная за день усталость. Узор на стене, прихотливый и строгий, каллиграфический узор шамаиля. Прихотливый узор арабесок, они складывались в слова:

«И хитрили они, и Аллах хитрил, но ведь Аллах – лучший из хитрецов».

Чуть улыбнулся, подумав, что господь Единый послал ему сегодня хороший знак. Мысленно прочитал «Отче наш», так же мысленно пообещал сам себе поставить святому Трифону хорошую свечку.

Глава 28

Человек предполагает, а бог располагает. На следующий день Григорием, правда, располагал даже не бог, а календарь, точнее – криво разлинованная приказная бумага с дурацким ромейским именем «график». Согласно которой именно в этот день неожиданно настала очередь Григория начистить до зеркального блеска кожаные сапоги, ружьё и медные пуговицы на «разговорах». И всё под язвительные комментарии: «Гришь, а ты самовару, часом, не родственник? Сияете как братья родные», – бесплотной, а потому ехидной до ужаса Катерины. Второпях, так как неожиданно выяснилось, что сосед, которому и выпадала очередь – уехал на ленту, вот боярин Зубов и послал Григория. Дескать, всё равно в столице торчишь – так какая разница? Будешь не по улицам шляться и морду бить рыночной страже, хотя и по делу бить, а во всём блеске заступишь на охрану их величества Ай-Кайзерин.

Ну, если быть конкретным – то двух белых лебедей и чёрного ворона на пруду в парке. Хорошее место, удобное, по знакомству, да через родственника досталось. Это вам не главная аллея, где пришлось бы стоять столбом, изображая нерукотворный памятник, и не задний двор, где можно рехнуться со скуки, наблюдая, как растёт мох на стене. А так – прислониться к дереву, прикрыться вечнозелёной веткой, навострить уши на предмет разводящего, да спокойно разобрать, что вчера не успел.

Катерина крутилась рядом, то исчезая, то появляясь лёгким полупрозрачным облачком в небе над головой. Моталась то туда, то сюда, то и дело ахая и спрашивая: «Гришь, а Гришь – а что там?» – возникающим прямо между ушей мелодичным и ласковым голосом. Вот и сейчас она подлетела с очередным вопросом:

«Гришь, а это что? Тот самый фонтан? Волшебный, из-за которого Колычевых прокляли?» – щебетала Катерина, показывая полупрозрачным сверкающим пальцем на пруд, за кроны деревьев, где, на фоне изящных арабских арок и зеркальных, переливающихся куполов дворца действительно вставали нежно-белые, молочные струи фонтана.

– Он самый, да, – кивнул Гришка, глядя, впрочем, в другую сторону.

На парадную аллею, где, немилосердно треща колёсами, съезжались потоком крутобокие боярские колымаги. И одна знакомая, с фениксами, между них. Мелькнула знакомая, длинная и тонкая фигура в чёрном, на миг застыла и скрылась в дверях. Без пяти минут великий боярин Павел Колычев прибыл во дворец, под свет огней и многоцветное, переливчатое, исходящее от стен сияние. На второй этаж сразу, да, он хотя и не великий боярин пока, но после подтверждённой гибели отца и – раз официально старшие братья пока пропали без вести – теперь ему лестница прямо наверх, в Думе думать.